— Тем более. Муж и жена целуются редко. Потому и мы не должны, понимаешь?
Дверь снова отворилась. Хозяйка принесла еду — плетеную корзинку с черным хлебом, масленку со свежим маслом, деревенский сыр с тмином, малосольные огурцы и небольшой глиняный кувшинчик с медом. Потом она ушла и вернулась со сверкающим кофейником.
— Ешьте, гости дорогие, — сказала она, — что бог послал… Знаете, мне так приятно, что вы тут очутились… Муж из Вильнюса вернется только во вторник, и я тут одна как перст…
— Это мы счастливые, что нашли крышу! Не знаем, как благодарить за ваше гостеприимство, — сказал Эдвардас. — А я, признаюсь, проголодался как волк, — добавил он, садясь за стол. — И моя жена, думаю, не меньше.
Эляна посмотрела на него непонятным взглядом — не то осуждая, не то благодаря его за эту маленькую ложь.
— Да, мой муж не может жаловаться на аппетит, — сказала она, как ей показалось — довольно внушительно.
— Молодые люди, — объяснила женщина. — И дорогу немалую проделали.
Вдали снова загремел гром.
— Эдвардас, давай побыстрей поедим и побежим обратно, — встревожилась Эляна. — А то мы и в Каунас сегодня не вернемся. — Она встала из-за стола и подошла к окну. — Видишь, снова собираются тучи.
Вскочил и Эдвардас. Да, за садом, который теперь весь был залит золотым вечерним солнцем, снова медленно поднималась грозовая туча. Отразилась в зеркале и сразу угасла далекая молния, не скоро отозвался гром, далекий и еще совсем неясный.
— Не успеете, — сказала женщина. — В дороге снова попадете под ливень. И куда вам, в конце концов, спешить? Ваши вещи еще не просохли. Поешьте, отдохните. Который теперь час? — спросила она, увидев на руке Эляны часики.
— Скоро шесть, — ответила Эляна.
— Последний пароход отходит в половине восьмого, — сказала женщина. — Ничего не поделаешь, придется ночевать у меня. Что же, прошу. Одному могу постелить на кровати, а другому — на кушетке. Когда к дочке приезжала подруга, они вот так обе и спали.
— Нет, нет, нам нужно домой… — волновалась Эляна.
Но туча угрожающе повисла на краю горизонта — там, далеко за садом, на юго-западе; она росла медленно, еле заметно. Молнии сверкали уже ярче, и гром, как деревенская телега по камням, прокатился по небу.
— Ах, боже мой, как мне нужно домой…
— Что же поделаешь… Завтра пораньше встанете, после грозы погода будет, конечно, хорошая, вот и приедете…
— Я думаю, хозяйка права, — сказал Эдвардас голосом, не допускающим возражения. — В редакции мне нужно быть только вечером, значит, впереди у нас целые сутки… А тебе не так уж важно…
Эляна с искренним укором посмотрела на него, но Эдвардас сидел за столом серьезный, нахмуренный, он намазывал на хлеб масло, резал сыр и смотрел, как Эляна наливает ему из кофейника горячий кофе, а потом из маленького кувшинчика — молоко. Теперь он был похож на главу семьи, который, хочешь или не хочешь, должен сам решать все семейные проблемы.
— Ну и хорошо, — сказала хозяйка. — Пожалуйста. Я сплю в том конце, самой будет спокойнее, когда знаешь, что дома живой человек.
Когда хозяйка вышла, Эляна вскочила со стула, подбежала к Эдвардасу, схватила его обеими руками за уже немного просохшие растрепанные волосы и тихо заговорила:
— Как ты смеешь?! Как ты смеешь, я тебя спрашиваю?! Как это мы будем спать в одной комнате? Что ты придумал?
— Ничего я не придумал. Мы — путники, застигнутые бурей. Ты будешь спать в кровати, я — на кушетке. Или наоборот. Выбирай. Вот и все.
— Ну, смотри у меня! — грозно сказала Эляна и крепко его поцеловала.
Гром загремел ближе. В комнате становилось все темнее. Казалось, уже настал вечер, один из тех осенних вечеров, когда солнце быстро гаснет, хмурое, мрачное небо опускается до самой земли и идет дождь — назойливый, однообразный, скучный до отвращения, до зубной боли. Но на дворе еще было лето, в боковом окне на север синело небо и виднелись стволы сосен, облитые золотом солнца, хотя яблони уже метались под порывами ветра, ероша мокрые листья, и яблоки начали падать с деревьев.
Наверное, этот день так и кончится. А завтра с самого утра они пойдут через лес на пристань и вернутся в Каунас.
— Если ты сердишься, я с тобой больше не буду разговаривать, — сказал Эдвардас.
Кушетка была короткая, лежать, согнув ноги, не особенно приятно, но он вспомнил тюремные нары и улыбнулся в темноте. Хорошо бы всю жизнь пролежать так удобно, на белоснежной простыне, под легким одеялом! Как мало нужно человеку и как быстро он становится счастлив! И как быстро перестает он ценить это счастье!