О, как хорошо Эляна понимала Юргиса! Она подняла глаза и посмотрела на стоящий у стены эскиз отцовского портрета. Сказала бы она отцу все откровенно, что было между нею и Эдвардасом? Наверное, сказала бы. Это был единственный человек, которому можно было признаться во всем. Он все понимал. Но понимал ли он, о ком она тосковала, когда Каролис был в тюрьме?..
Эляна спустилась в его кабинет, там все оставалось по-старому. У стен простые деревянные полки, уставленные книгами. Литовские, русские, немецкие, французские корешки… «Стихи и рассказы лучше раскрывают человеческую душу, чем любой научный трактат, — говорил он, — а человеческая душа — важнее всего. Нет ничего страшнее, чем не понять ее и погубить». Вот стоит его старый, перевезенный еще с прежней квартиры письменный стол, на стене висит маленькая акварель — уже давно нарисованный Юргисом портрет Эляны; тогда Юргис был еще учеником художественного училища, а она — гимназисточкой с косичками и удивленным выражением лица. Висит здесь и фотография матери, — мама еще молодая, и в ее глазах, губах, линии шеи очень много сходства с Эляной.
И снова мысли возвращаются к Эдвардасу. В тот день, и ночь, и на следующее утро, возвращаясь на пароходе, они очень мало говорили о любви. Они говорили обо всем — о политике, искусстве, о Немане и его берегах, о солнце, о будущем, и о «Тихом Доне» Шолохова, и о том, как они когда-нибудь вместе поедут в Москву, и в Ленинград, и на Кавказ, где скалы, гранаты и солнце, вечное, жаркое солнце, снежные горы, виноградники и люди, замечательные смуглые люди… И, говоря об этом, они чувствовали, насколько они близки, ближе, чем отец и ребенок, чем брат и сестра. Такими близкими могут быть друг другу только муж и жена. Она теперь вспомнила, что Эдвардас назвал ее своей женой. Она ничего ему не ответила, только преданным, полным любви взглядом посмотрела на него, — она донимала, что теперь никто на свете не сможет их разлучить. Так странно было думать, что у нее муж, как у взрослой женщины, и она гордилась этим и чего-то боялась.
Боялась? Нет, не боялась. Она только гордилась, и радовалась, и ждала телефонного звонка. Тогда дом наполнится им, Эдвардасом, и она забудет обо всем, будет пить его голос, как вино, и ее сердце затрепещет, как птичка, раскрывшая крылышки для первого полета, объятая удивительной радостью и чувством свободы, соблазном неведомого путешествия.
Теперь Эляна почувствовала всю красоту жизни. Раскрылось то, что только смутно предугадывалось в детских снах, проснулось спящее сердце, а мир все такой же таинственный, только в тысячу раз лучше.
Может быть, у нее будет ребенок? Она теперь ничего не боится — пусть он растет, маленький и теплый, у нее под сердцем, пусть он придет в этот мир как большое счастье, как подарок судьбы, и с ней навеки будет его отец, Эдвардас.
Эляне хотелось куда-то идти, дома ей становилось тесно: казалось, тут, между стенами, медленно задохнется и заглохнет ее новое, большое счастье.
Смеркалось. Наконец Эдвардас позвонил. От его голоса у Эляны захватило дух, бешено заколотилось сердце. Он идет на какое-то собрание… Но он думает только о ней, только о ней… «И я, Эдвардас», — сказала она. Когда его голос исчез, ей на минуту стало грустно, но она не разрешила себе грустить. Внезапно ей захотелось пойти в город.
На Лайсвес-аллее она увидела Ирену. Та уже издали ее заметила и тоже ей обрадовалась.
— Зайдем к Конраду, — сказала Ирена, — выпьем кофе, поговорим.
Эляна сразу заметила, что Ирена не совсем такая, как раньше. Погасли веселые искорки в ее темных глазах, в теплом низком голосе уже при первых словах прозвучала непонятная печаль, губы складывались в едва заметную гримасу боли.
Они сели за столик, заказали кофе. Оркестр играл «Персидский базар». Ирена нервно курила и наблюдала за Эляной. Эляну, казалось, переполняла радость, светилась в ее глазах, в приоткрытых губах, в улыбке. Лампа освещала ее сзади, лицо было в тени, и она сама знала, что сегодня особенно хороша, словно видела свои горящие щеки, сияющие глаза, пронизанные светом волосы. Все мужчины на нее смотрели, она это чувствовала, даже не оглядываясь, — она смотрела только на бледное лицо Ирены. А та угадала, что Эляна любит и сама любима, что она бесконечно, невыразимо счастлива и никак не сможет посочувствовать ей, отвергнутой и оскорбленной.