Довольно долго на севере, у Немана, еще сверкали зарницы, но теперь их уже не было видно. Сквозь занавески лился в комнату звездный свет, — а может быть, это взошла луна. Воздух был прозрачный и удивительно легкий, он струился из открытого окна, и казалось, в крови еще сверкают отблески угасших молний. Совсем не хотелось спать. Пахло озоном, пахло яблоками из сада, жидкая сосновая смола была разлита за окном. Эляна ничего не ответила Эдвардасу, и ему показалось, что она обиделась. Но вдруг его снова охватила радость. «Она тут, — подумал он, — рядом, теплая, удивительная, таинственная, непостижимая и такая близкая».
— Мне немножко прохладно, — услышал он. — Я все-таки прикрою окно.
Он повернул голову. Эляна стояла перед зеркалом и, кажется, поправляла волосы. «Что она может видеть в зеркале?» — подумал он. Она была вся белая, а может быть, розовая, как цвет яблони. Эдвардас встал и подошел к ней. В мерцающем свете он увидел в зеркале смутное ее отражение. Он обнял ее сильными руками. Она повернулась к нему, удивительно, неизъяснимо милая, и у него закружилась голова. Ему было немного стыдно, но когда он понял, что Эляна не отстраняется от него, а прижимается еще крепче, он поцеловал ее в губы, потом поднял и понес туда, где она раньше лежала. Теперь он перестал думать, он только слышал свое и ее сердце, и это было так ново, неожиданно, неведомо, что перед этим потускнело все, что он чувствовал раньше, звезды за окном вспыхнули теплым пламенем, и он увидал зрачки ее глаз. Никогда ни одна женщина не была так близка и дорога ему.
Эляна жила в волшебном, заколдованном мире. Она ходила по комнатам, долго стояла перед зеркалом, и ей было странно, что эта синеглазая белокурая девушка с загорелыми руками — она сама… «Нет, нет, — думала Эляна, — не может быть…» Ведь он целовал эти глаза, и губы, и волосы, и грудь. Его руки обнимали эту тонкую, может быть слишком тонкую, талию. Тело еще чувствовало его ласки, голова кружилась от невиданного счастья. Эляна улыбалась, разглядывая себя. И как удивительно — ведь никто в мире не знает, что́ случилось в воскресенье! Может, кое о чем догадывалась только добрая лауме, больше никто. В понедельник они с Эдвардасом проснулись поздно. Она, правда, открыла глаза гораздо раньше, и ей страшно хотелось поцеловать его — в шею, в висок, в губы, — но она не смела пошевелиться: пусть поспит еще хоть десять, хоть пять минут! Наконец Эдвардас тоже проснулся и улыбнулся удивленно, словно впервые увидел Эляну, — в его глазах еще были темные тени ночи, — и снова прижал ее к себе. А в окна уже смотрело солнечное утро, и Эляна сказала:
— Закрой глаза и повернись к стене — я буду одеваться.
Она накинула на плечи красный халатик и открыла окно. Далеко, в деревне, залаяла собака, потом заржала лошадь. В комнату ворвался воздух, благоухающий цветами, яблоками и небом. Вскочил и Эдвардас. Они умывались у колодца, брызгались водой, смеялись.
А хозяйка дома — она несла дрова из кладовой — сказала:
— Почему так рано, гости? Надо бы еще поспать.
Хозяйка улыбалась, и они снова увидели седую прядь, падающую на висок.
…Дома Эляна нашла одну Тересе. Она горячо ее поцеловала, как будто вернулась из далекого путешествия:
— Какая я счастливая, если б ты знала, Тересе!
— Слава богу, слава богу, Элянуте! — ответила Тересе. — А я так беспокоилась, думала: где вы? Все нет и нет… Ночью уснуть не могла. Чуть что стукнет — все думала: это вы возвращаетесь…
— Куда же я могла исчезнуть, Тересе?
— Мало что могло быть… После смерти профессора вы всё бывали такая печальная, как тучка. А сегодня, я вижу, глаза как солнышки. А господин Каролис все такой озабоченный, задумчивый…
— В нашем доме, Тересе, снова становится немного веселее… Каролис, говоришь, озабочен? У него много работы… И не целый день он озабочен… Я тебе давно хотела сказать, Тересе: ты должна называть нас товарищами, а не господами. Понимаешь? Теперь такое время.
Тересе ответила:
— Что вы говорите, Элянуте? Нет, это уже нет! Хоть убейте! Какие мы товарищи? Вы — господа, а я свое место знаю.
— Кто работает, тот не господин, — сказала Эляна. — Каролис работает, Юргис тоже. Я, правда, еще студентка, но в будущем году тоже буду работать. Я буду учительницей. А господами теперь называют только тех, кто ничего не делает и еще других эксплуатирует. Ты понимаешь, Тересе?
— Как были вы барышня, так и остались. И ничего тут не поделаешь.
— Почему ты такая упрямая, Тересе? — засмеялась Эляна.
Тересе помолчала, потом упрямо ответила:
— Старого человека не переделаешь. Старое дерево ломается, а не гнется, — и открыла дверь в кухню.
— Нехорошо, Тересе, нехорошо! — сказала вслед ей Эляна и, улыбаясь, вышла из столовой.