— Ты думаешь, Эляна, я была Не такая, как все люди? Думаешь, я не дрожала, когда стучали фашистские пулеметы, думаешь, мне не становилось дурно, когда я видела кровь, слышала хрип умирающих? Поверь, это не большое удовольствие даже для сильного мужчины, а что уж говорить о нас, женщинах! Времена теперь жестокие. Я хотела закалиться, понимаешь, ничего не бояться, научиться смотреть на раны, на кровь, смешанную с грязью, на смерть — и побелить эту смерть. Смерть — это фашизм, а социализм — жизнь, вот что я поняла. В Испании все только начиналось. Я не пророк, но мне кажется, что это теплое и удивительное лето, полное надежд, — только затишье перед бурей. А буря слышна днем и ночью, достаточно только включить радио. Она в воздухе, как наэлектризованная туча. И я радуюсь своей специальности — она еще пригодится.
— Неужели это правда, Ирена?! — с ужасом воскликнула Эляна, думая только об Эдвардасе. — Неужели все-таки будет война? Я каждый день об этом думаю, слежу за каждым словом знающих людей, понимаешь, я хочу что-то отгадать, прочесть в глазах, иногда я не сплю целую ночь, смотрю в темноту, слышу, как тяжело стучит сердце. Неужели и над нашими городами завоют сирены, неужели и на наши дома будут падать бомбы, как в Берлине и в Лондоне? Какой ужас! Скажи мне, Ирена…
Ирена закашлялась, подняла голову, посмотрела на Эляну. «Бедняжка! Боится за Эдвардаса», — подумала она и сказала:
— Успокойся, Эляна. Ты должна понять, что существуют вещи сильнее нас. Если после затишья нагрянет мрачная буря с молниями, огнем, пожарами и дымом, мы ни на минуту не забудем — в конце концов победит справедливость, победит истинный гуманизм. В это я верю больше всего. И все мы, мужчины и женщины, у кого только есть сердце, голова и руки, будем бороться, чтобы солнце вернулось после бури и чтобы временное затишье стало длинным, бесконечным летом. И тогда, если будем живы, может быть, мы найдем и свое счастье.
— Если будем живы… — словно эхо, повторила Эляна.
— Что бы ни было, — сказала Ирена, — все равно останется народ. Он не может погибнуть. Он вечен, как стремление к свободе. И не могут погибнуть те, кто отдает за свободу свою кровь и жизнь. Ты думаешь, испанские республиканцы погибли? Они живы, их время еще настанет…
— Ты говоришь очень красиво, — сказала Эляна, глядя на длинные пальцы Ирены, держащие чашку, — но я скажу откровенно — мне все равно страшно, и никто, никто не может мне помочь…
Ирена молчала. Потом Эляна спросила:
— Откуда у тебя берется такая сила и такая вера? Скажи мне.
Ирена ответила просто:
— Я немножко знаю нашу страну и наших людей — вот и все.
— Когда я с тобой, — сказала Эляна, — я всегда становлюсь смелее. И я меньше боюсь жизни и будущего. Ирена, скажи мне: какая она — жизнь? Я ее еще так мало знаю. Иногда она такая замечательная! Правда, что она страшная?
— Нет, милая, — взволнованно сказала Ирена. — Жизнь удивительна, она неповторимо прекрасна. Я часто думаю: если она иногда кажется серой, надоедливой, монотонной — в этом виноваты только мы. Мы не замечаем, как много вокруг нас добрых человеческих лиц, сколько зелени, какая синева неба, какой шум моря. До сих пор жизнь была тяжелой потому, что одни были хозяева, а другие — рабы. Мы боремся за новую жизнь, и она будет волшебно прекрасна. Не спорю, не сразу, только после огромных усилий, но я верю, верю — за такую жизнь стоит пожертвовать собой!
— Теперь я понимаю, Ирена, почему именно тебя, а не другую женщину, полюбил Каролис, — тихо сказала Эляна.
Ирена снова подняла глаза на Эляну, подумала: «Она ничего, ничего не понимает. Она ничего не знает», — и, сдерживая слезы, сказала:
— Знаешь, мне кажется, он совсем меня не любит.
— Не может быть! — воскликнула Эляна.
— Он меня не любит. Хочешь, я тебе скажу все: я ужасно несчастлива.
Она повернулась к стене, чтобы никто не видел ее лица.
Эляну поразили эти слова, ей все вдруг стало ясно.
— Господи, Ирена, неужели это правда? Может, ты ошибаешься, может, тебе так показалось? Ты такая удивительная, такая сильная… Каролис…
— Нет, нет! И вообще — я слишком разоткровенничалась, Элянуте. Только, ради бога, не проговорись ему… Это было бы страшно… Я не знаю, что бы случилось, если бы он узнал, что я тебе…
Она посмотрела на взволнованное лицо Эляны — тень тревоги и сочувствия прошла по нему. Но эта тень ничего, в сущности, не изменила. Губы, глаза, смущенная, полная гордости и ожидания улыбка говорили: все, что не касается ее, Эляны, проходит мимо, а она звенит изнутри собственным счастьем.