Уже рассвело. Далеко на юге неярко блеснула дымчатая лента Немана. Шел дождь, ноги Доленги скользили по траве, он опирался на вырезанную в кустах можжевеловую палку. На правом берегу Немана по дороге, несмотря на дождь, люди ехали голосовать в Вилькию. Вереницей тянулись телеги, украшенные ветками деревьев, цветами и красными транспарантами. Надписей нельзя было разобрать. Было слышно, как молодежь поет. «Чего они распелись, гады? — с бешенством подумал Доленга. — Чего так развеселились? Ведь Литвы больше нет, как говорит Алоизас Казакявичюс. А они, сволочи, радуются». Честно говоря, и ему, Доленге, Литва до сих пор мало была нужна. Ведь кто он, в сущности, такой? Мать была литовка, в Муснинкай у нее были домик, огород и корова. Отец говорил больше по-польски и хвастался аристократическим происхождением. Когда отец умер, Адомас окончил начальную школу и несколько лет служил у агронома в Стефановском поместье, присмотрелся к ведению хозяйства, и это ему понравилось. Агроном уехал, а помещица-полька ему, еще сравнительно молодому парню, поручила обязанности управляющего. И он справился с ними. Потом он очутился в другом конце Литвы — в Сувалькии, у Лёнгинаса Клиги, в Дирвяляйском поместье, и оттуда через несколько лет, не договорившись насчет жалованья, переселился в Скардупяй. Еще в Дирвяляй он записался в союз шаулисов. Соответствующие учреждения поручили ему тайно следить в Скардупяй за настроениями батраков — за это он получал месячное жалованье, хотя батраки, особенно Стримас, каким-то образом пронюхали об этом и возненавидели его. А при чем тут ненависть? Ведь должен быть порядок. Неужели можно позволить, чтобы батраки устроили настоящее коммунистическое гнездо, читали большевистские прокламации и объявляли стачки? Доленга успокоился, когда Стримас наконец очутился там, где давно было его место. Тогда и остальные прикусили язык. А теперь все летит вверх тормашками, Стримас на свободе, и ничего доброго от этого не жди.
Дождь усиливался, надо было искать крышу. День Доленга просидел в покинутом сеновале. Потом спустился к реке, нашел лодку и уже в сумерках, когда дождь утих, переправился на другую сторону. Еще оставалось около пяти километров, но теперь он шел по знакомым тропинкам и совсем повеселел, хотя и не знал, осталась ли на месте Аполлония. Возможно, что за эти несколько лет, пока он не был в Дирвяляй, Аполлония еще больше потолстела, но, надо полагать, все-таки не забыла ночей, проведенных с ним, с Доленгой. А может, завела другого? Может, куда-нибудь переехала? Разные сомнения начали омрачать Доленгу, но другого выхода не было, и часа через два, уже ночью, он подошел к Дирвяляйскому поместью. Наверное, вспомнив те поздние вечера, когда он сидел у Аполлонии и ел ее маринованные грибки, дьявольски вкусный винегрет, рольмопсы, запивая все это водкой «Тряёс дявинярёс» или доброй лимонной настойкой, Доленга вдруг почувствовал зверский голод. Ведь только утром он рискнул зайти в избушку бедняка, и старуха, оставшаяся дома (вся семья уехала в Вилькию голосовать), налила ему в глиняную миску кислого молока и дала горбушку хлеба. Больше он сегодня ничего не ел.
Наконец Доленга перелез через мокрый забор и очутился в знакомом саду Дирвяляйского поместья. Вот дорожка, которую под его присмотром батраки разбили, когда еще он здесь работал. Вот расщепленный грозой тополь — он помнил тот летний день, когда в тополь ударила молния. Среди деревьев показался белый маленький домик. Когда-то старый хозяин, живший в поместье до Лёнгинаса Клиги, устроил здесь кладовую, держал лопаты, грабли, лейки, садовые ножницы, вазоны для цветов. Клига сложил печку, пристроил кухоньку, вставил окна и поселил здесь свою родственницу Аполлонию, которая служила в поместье кухаркой.
К белому домику Доленга приближался с предосторожностями, прислушиваясь к каждому шороху. Честно говоря, Аполлония, если только она есть, не должна на него сердиться: он же тогда далеко уехал, переселился на другую сторону Немана, и лишь потому их дружба прервалась. Он обещал вернуться, и вот он возвращается — правда, при несколько странных обстоятельствах.
Он стоял у окошка домика, где была комнатка Аполлонии, и постучал по-старому — три коротких удара, — как он делал когда-то поздними вечерами. Никто не ответил. Он видел, что на окне висит вязаная занавеска и стоят горшки с комнатными цветами. Наверное, все те же флоксы. Он обошел домик кругом, прислушался к тишине сада, взглянул на проясняющееся небо, светлеющее в переплете деревьев, и вернулся к окну. Снова постучал по стеклу суставами пальцев, и на этот раз внутри что-то зашевелилось. В окне он увидел неясную белую тень. Открылась форточка, он услышал сонный голос:
— Кто там?
— Это я, Аполлония! Я, Адомас!
— Какой Адомас? Носит тут дьявол среди ночи!
— Не узнаешь, Аполлония? Я, твой Адомелис, к тебе вернулся… Помнишь, обещал ведь…
Голос за окном смолк. Наверное, Аполлония думала.
— Адомас? — спросила она, наверное все еще не веря своим ушам. — Адомас? Откуда ж ты?