Да, ее отвергли и оскорбили. Разве Каролис не дал ей понять, что он не хочет с ней встречаться? Вначале она не понимала. Они ведь были так близки! Он стал ее избегать. Она так унижалась, просила — он снова к ней пришел, такой холодный, суровый, неразговорчивый, и она видела, что ее слова и даже самое ее присутствие его тяготят. На мгновение все как будто вернулось. Ирена была в его объятиях, она целовала его волосы, губы, но даже тогда, когда людей уже ничто не разделяет, Каролис был далек от нее. Наверное, никогда, никогда не встретятся дороги их душ, потому что даже тропинки к его душе у нее не осталось. Его сердце, на минуту приоткрывшееся, снова наглухо закрылось — печально и непостижимо. Все было кончено, все кончено, но Ирена не хотела верить. Она не могла отказаться от Каролиса, она его любила, она хотела его видеть, целовать, знать, где он и что делает, и, ослепленная своей любовью, она звонила ему по телефону, писала безумные письма, преследовала его… А Эляна помнила только о своем счастье, ничего не подозревала. Она смотрела на Ирену и видела, как сверкают ее черные волосы, отливающие синевой, как влажно сверятся широко открытые темные глаза. Наконец Ирена сказала:
— Я много пережила, Эляна. Я много боролась: за испанцев, за счастье нашего народа — все за других. Теперь я попробовала начать борьбу и за свое счастье. Не знаю, хорошо ли это. Иногда я боюсь, что это эгоизм.
— Ну что ты! Мне кажется, чем больше будет в мире счастливых людей — конечно, не за счет других, — тем будет легче, — сказала Эляна. — Вот почему я не могу осуждать человека, когда я вижу, что он счастлив.
«Нет, нет, — подумала Ирена, — она совсем меня не понимает. И трудно на нее сердиться. Мы теперь живем в разных мирах. Она — любима, я — не любима».
— Я переезжаю в Вильнюс, — заговорила Ирена на другую тему.
— С Каролисом? Я знаю, что Каролис туда переезжает со своим наркоматом.
— Нет, я уеду раньше, примерно через неделю, — сказала Ирена, словно не заметив намека Эляны. — До сих пор я работала всюду — в горкоме партии, на радио, даже в газете. Теперь я снова буду работать по специальности.
— Я даже не знаю… — сказала Эляна.
— Только самым моим близким друзьям известно, что у меня за специальность, — сказала Ирена. — Я ведь врач, Эляна. В Москве закончила институт. Правда, раньше в Литве мой диплом лучше было не показывать — все равно никуда с ним не пустят. Можно было и в охранку угодить. У меня была большая практика еще там, в Испании. Нелегкая практика, по правде говоря. Теперь я снова начинаю — меня назначили главным врачом больницы.
— Такую молодую! — удивилась Эляна.
— Я рада, если тебе так кажется, — ответила Ирена, — ты знаешь, я уже не такая молодая. Но это ничего. Теперь ведь такое время, что каждый чувствует себя молодым, кто только участвует в жизни, кто любит труд, борьбу, творчество. Это общая черта нашего времени. Вся страна молодая.
— Это правда, — сказала Эляна. — Ты правильно сказала:
— Я уже была в Вильнюсе, видела больницу. Условия ужасные. Больные лежат в коридорах, на лестничных площадках, как в войну где-нибудь недалеко от передовой. Врачей мало — никто не хочет работать в больнице, гораздо выгоднее заниматься частной практикой. В хирургическом отделении пусто — нет самой необходимой аппаратуры. Ох, придется крепко взять их в руки, иначе ничего не выйдет!
Эляна увидела, как Ирена сжала маленький кулак, потом пальцами другой руки смяла в пепельнице выкуренную сигарету. Она не сказала, кого собирается взять в руки, но в ней чувствовались такая воля и духовная сила, что сразу верилось — она наведет порядок всюду, где только пожелает.
— Да, я их возьму в руки, — повторила она. — Они у меня попляшут! Будет у меня порядок!
Как и раньше, Эляну удивляло и восхищало, что Ирена такая волевая, самостоятельная и все-таки такая женственная. Кто бы сказал, что это она под вой гранат и бомб перевязывала раненых на поле боя! Трудно было ее представить и в аудитории университета, а тем более в лаборатории, в анатомичке, — казалось, она создана для радостной жизни, для спокойного отдыха на солнечном морском пляже, среди деревьев и цветов парка, а не для борьбы, страданий, горя и крови.
— Могу тебе признаться, Ирена, что с первого же дня, помнишь, когда ты зашла ко мне, — сказала Эляна, — ты мне кажешься какой-то необыкновенной, героической и непонятной, даже загадочной женщиной.
Ирена печально улыбнулась, покачала головой и закурила новую сигарету.
— Ты ошибаешься, милая, — ответила она. — Во мне так мало героического и таинственного. Я очень простая, если хочешь знать. Я женщина, как и ты, — с женским сердцем, чувствами, слабостями. Особенно остро я поняла это теперь, недавно…
— Но ведь ты была на фронте…