— Плохого? Ничего. Как будто только за плохое люди плохим воздают… То-то и есть, что за хорошее, а не за плохое. Я всегда ненавидел большевиков, еще при Сметоне. Шаулисом был. Вот и ненавидят меня, как патриота. А где господин Клига?
— А я откуда знаю, где этот подлец? — сказала женщина. — За три года жалованье не плачено. Наверное, в Пруссию удрал, а может, в Каунасе шляется, бог его знает.
«Странное дело, — подумал Доленга, — я решил произвести впечатление на эту дуру, рассказывая о жестокостях большевиков, а у нее, видите ли, свои философии. И Клигу ненавидит. Раньше ни слова против него не говорила… Известно — боялась, а теперь, видите ли, никого не боится, свободу почувствовала».
— Послушай, Аполлония, как ты думаешь устроиться, если господина Клиги не будет, а? — спросил Доленга, выпив еще рюмку.
— Я-то не пропаду, — сказала Аполлония. — Дело же знаю. Мне уже предлагали место в ресторане в Вилкавишкисе. И в Кудиркос Науместисе место есть. Не пропаду.
— А знаешь, Аполлония, хочешь или не хочешь, мне обязательно надо у тебя пожить. Может, месяц, а может, и два — не знаю. Меня теперь разыскивают. Если найдут…
— Живи, коли хочешь, — сказала Аполлония. — Поселись вон в той комнатке. Туда никто из чужих не ходит.
— Послушай, Аполлония, — сказал Доленга, снова хватая ее большую, жирную руку. — А как с радио? У тебя, кажется, был, помнишь, такой аппаратик, с наушниками?
— Радио у меня есть, — ответила Аполлония. — И прошлым вечером слушала — очень красиво пел какой-то артист. Как раз и батареи новые мне привезли. Знаешь, Йонас Валинчюс — он у нас в поместье на все руки мастер.
— Отлично, — сказал Доленга, целуя руки Аполлонии. — Очень хорошо. Понимаешь, мне важно знать, что делается на свете. Ведь будет война, слыхала?
— Люди всяко говорят, а я не верю — и все, — сказала Аполлония. — Кто тут у нас будет воевать? Воевать — воюют, только не у нас.
— Кто будет воевать? — усмехнулся Доленга. — Гитлер будет воевать. Он выгонит отсюда большевиков, и снова будет по-старому.
Аполлония недоверчиво посмотрела на Доленгу.
— У нас люди войны не ждут, — сказала она. — Зачем эта война? Теперь людям будет легче жить.
«Снова за свое! — думал Доленга. — Странная баба, ей-богу… Однако не стоит с ней ссориться».
— Ну, так я тебе постелю там, в той комнатке, на кушетке, — сказала Аполлония и зевнула.
— Нет, нет, Аполлония, — сказал Доленга, — ты уж не беспокойся. Я так к тебе спешил… Ты ведь не забывала своего Адомелиса?
И, обняв широкие плечи Аполлонии, он поцеловал ее. Аполлония не сопротивлялась. Потом он задул свечу.
Адомас Доленга жил у Аполлонии в свое удовольствие. Целыми днями он спал, ел цыплят, пил чай, свежее молоко и недели через две стал грузным и сонным. Чувства Аполлонии, не было никакого сомнения, снова возродились, и она, как видно, делала все, чтобы только ее Адомелис был доволен и никуда больше не убегал. Лежа на кушетке во второй комнате, которую Аполлония, уходя из дому, запирала на ключ, целыми днями он слушал радио. Приемник, правда, был очень плохой. Доленга слышал почти один только Каунас. Музыка помогала убивать время и, как он говорил, успокаивала нервы, но известия его не радовали. Из Каунаса много передавали о Народном Сейме, о демонстрациях, он узнал, что его враг Пранас Стримас заседает в Каунасском театре; потом говорили о Москве, о сессии и все чаще — о разделе земли. На Западе шла война, но о войне в Литве ничего не было слышно. И это иногда прямо-таки бесило Доленгу.
Гнуснее всего, что он был отрезан от всего мира. Он знал, что в Литве, несомненно, даже совсем недалеко, может быть тут же, в Дирвяляйском поместье или окрестных деревеньках, есть враги новой власти, которые теперь сидят тихо и выжидают, пока смогут выйти на дневной свет и предъявить счет кому полагается. Доленга не сомневался, что это время приближается, но ему становилось все тяжелее ждать. Если бы он мог связаться хоть с таким умным человеком, как Алоизас Казакявичюс (если тот еще не попал в руки большевиков), было бы совсем иначе. Тогда сразу бы узнал, что делать, и эта сытая, но нудная жизнь кончилась бы. Ведь правда, он живет, как в тюрьме. Аполлония даже его горшок сама во двор выносит. Он уже совсем отвык ходить — в комнатке так мало места. Правда, Аполлония изменилась в лучшую сторону. Ежедневная пропаганда Адомаса делала свое, Аполлония наконец убедилась, что большевики — звери. Если они хотят поймать и расстрелять ее Адомелиса, это действительно страшно, страшнее всего, и она не может их любить, хотя они разделят поместья и совершат другие добрые дела для простых людей, как тогда рассказывали на собрании.