«Какое ему дело? — подумал Пятрас. — Неужели я не могу и шагу ступить, чтобы этот человек не узнал?» Но у Пятраса Карейвы были причины сдерживать себя в разговоре с управляющим, и, не сказав больше ни слова, он пропустил вперед Борхерта и вышел из кабинета.
Контора — большая, светлая комната — была только что отремонтирована. За полированным ясеневым барьером сидели машинистки, счетоводы, бухгалтер. Пятрас Карейва любил этот маленький мирок — царство труда и точности, как он говорил. Здесь не было лишнего шума; клиенты, солидные люди, представители не менее солидных учреждений, проходили прямо к нему. Он любил короткие, ясные разговоры, точно держал слово, ему нравилось, когда его клиенты оставались довольны. Пятрас прошел по дорожке мимо барьера и спустился на улицу.
«Что ему нужно?» — думал Пятрас, вспоминая телефонный звонок. Звонил не сам секретарь миссии, а, наверное, его служащий, хорошо владеющий литовским. Он сказал, что секретарь хотел бы встретиться с Карейвой в отдельном кабинете «Версаля», лучше всего — около часа дня.
Когда Карейва с небольшим опозданием вошел в ресторан, ему сразу сообщили, что его ждут, и провели в кабинет. За столиком, накрытым на двоих, он увидел человека, который всегда неприятно на него действовал. Это был лысеющий мужчина лет тридцати пяти, с каким-то вытянутым лицом. Секретарь сидел, перелистывая журнал «Die Woche»[3]. Увидев Карейву, он поднялся с места, преувеличенно вежливо и одновременно по-дружески пожал ему руку своей холодной тощей ладонью, и это рукопожатие показалось Карейве очень неприятным. Что-то несимпатичное было и во всей внешности секретаря, в длинной асимметричной фигуре, наконец даже в улыбке.
Секретарь заговорил с Пятрасом по-немецки. Ему было известно, что Карейва учился в Германии и что дома он тоже иногда пользуется этим языком. Они заказали кофе на спиртовке и бенедиктин, поговорили о делах фирмы, секретарь рассказал о своем недавнем путешествии в Италию. Карейва настороженно ждал, когда же он приступит к тому, для чего его сюда вызвали.
— Вам шлет привет господин Шмидт, — наконец сказал секретарь.
— Вы его видели? — с некоторым беспокойством спросил Карейва, стараясь показать, что эта фамилия не вызвала у него особых воспоминаний.
— Да, в Берлине. Он мне сообщил, что данные, которые вы ему посылаете, его не совсем устраивают. Или, точнее говоря, не его, а его шефа. Вы ведь понимаете, господин Шмидт, как и я, — кто мы? Не более, чем колесики в гигантском механизме.
— Я думаю… — начал Карейва.
— О, я понимаю! — прервал его секретарь и снова улыбнулся всем своим длинным бледным лицом. Блеснули его испорченные, залатанные золотом зубы. — Вам нужны гарантии? Вы, конечно, боитесь провокации? Правда?
— Вообще говоря…
— Вы понимаете, герр Карейва, что господину Шмидту не совсем удобно излагать свои требования на бумаге, — спокойно сказал секретарь.
«Какая наглость! — зло подумал Карейва. — Они мне ставят требования!»
— Да, требования, — словно угадав его мысли, сказал секретарь. — И он попросил меня поговорить с вами. Кроме всего прочего, то, что вы посылаете господину Шмидту, в данное время можно передавать через меня лично. Риск исключен, тем более что вы и по делам фирмы довольно часто сталкиваетесь с нашей миссией.
Недовольство Карейвы росло. Мало того, что его вызвал этот человек, с которым он почти незнаком, мало того, что он осмеливается требовать, — он даже не считает нужным соблюдать элементарную осторожность. В кабинете этого ресторана он чувствует себя как дома, за наглухо закрытыми дверьми. Секретарь, несомненно, не настолько наивен, чтобы не понимать, какой опасности подвергает своего контрагента. Вероятно, он не находит нужным прятаться, и на это у него, надо полагать, есть основания.
— Я должен подумать, — сказал Карейва и сразу почувствовал, насколько бессмыслен его ответ.
— Позвольте считать ваши слова шуткой, — ответил секретарь, поднимая рюмочку с бенедиктином. — Если бы у нас было время для раздумий… События столь стремительны, что раздумья мы лучше оставим истории — для этого у нее будет достаточно времени. А мы уж лучше будем действовать, мой милый герр Карейва. — И, немного помедлив, он, глядя прямо в глаза Пятрасу, с нажимом произнес: — «Оппель» требует…
Пятрасу показалось, что под его стулом вдруг разверзается пол, он падает в какую-то пропасть и нет ни малейшей надежды на спасение. «Оппель» — это был пароль.
— Что же вам нужно? — резко, не совсем вежливо спросил Карейва. Он выпил подряд две или три рюмки бенедиктина. Голова начинала кружиться, разговор становился проще, и неловкость исчезала.