— Я буду говорить прямо, — уже тише сказал секретарь, играя сверкающим аквамариновым перстнем на длинном тощем пальце. — Фюрер, возможно, и не заинтересовался бы Прибалтикой, не будь она плацдармом, который большевики могут использовать против нас. Для нас не секрет, о чем думают большевики. Они нам этого, конечно, сами не сказали, но достаточно взять в руки карту. Сами знаете, их части… В один прекрасный день правительство Сметоны может исчезнуть, как заморозки после ночи. Надеюсь, вам известно, что в Литве немало недовольных его режимом? Здесь бурлят подспудные силы, которым нужен только толчок — и они сметут многое, что дорого и приятно нам с вами. Неужели вы думаете, что в таком случае вам удастся и дальше сохранить свою контору, доходы? Потом, как мне стало известно, вы купили небольшое поместье, — они его отберут раньше, чем вы уплатите долг.
— Так чего же вы хотите? — почти выкрикнул Пятрас.
— Все очень просто, герр Карейва. Бывают минуты, когда нужна смелость и даже — скажу вам — мужество взглянуть правде в глаза. А правда такова. Вы сердитесь за Клайпедский край? Это пустяк по сравнению с тем, что может произойти. Вы ведь понимаете, что́ несет большевизм людям частной инициативы, таким, как вы, и другим. Смерть, только смерть. А умирать очень неприятно, герр Карейва, поверьте.
— Но ведь у нас свои обычаи, привычки, и мы не желаем…
— Я вас очень хорошо понимаю, герр Карейва, — прервал секретарь, и его бледное лицо снова раздвинулось в каком-то подобии улыбки. — Вы, так сказать, любите крупник и окорок. Конечно, я слишком упрощаю. Вы имеете в виду, так сказать, свою историю, язык, культуру. Это все абстрактные понятия, которые приятны тем, кто не умеет смотреть на вещи трезво. Бросьте сантименты! Поймите: теснейшая связь с нами — или большевизм. Вопрос идет даже не о вас, а, если хотите, о всей вашей нации.
— Связь с Германией?
— Разумеется. Если только по слепоте своей вы не будете все откладывать до последней минуты. А эта минута ближе, чем многим кажется. Не думайте, что мы без боя сдадим здесь кому-либо свои позиции. И я полагаю, что вам и другим патриотам историческая необходимость указывает только один и совершенно определенный путь. Герр Карейва, вы в числе тех, кто может нам помочь.
— А если я все-таки откажусь?
Секретарь беззвучно рассмеялся.
— Вы шутите. Во-первых, вы уже начали, и пути назад нет, а во-вторых, вы должны дорожить своим имуществом, доходами, семейным очагом… Наконец, своим будущим…
— Будущим! — мрачно улыбнулся Карейва. — Минуту назад вы нарисовали наше будущее исключительно светлыми красками…
— Все зависит от вас.
— Не только от меня…
— Конечно, не от вас одного… Но я заговорился, мне пора, — сказал секретарь, взглянув на часы. — Я думаю, что с сегодняшнего дня мы станем друзьями. Правда, господин Шмидт упоминал, что вам нужен кредит. Мы обо всем договорились — вы его получите. Очень неприятно, когда имеешь долги, не правда ли? Ваше имение, говорят, расположено в живописной местности. Передайте, пожалуйста, привет вашей жене, — мне удалось познакомиться с ней зимой на дипломатическом приеме. Очень симпатична. Кстати, хотел напомнить, что данные о пищевых ресурсах в вашей республике, которыми мы располагаем, противоречивы. У вас имеются связи с организациями…
Он поднялся, худощавый, в сером летнем костюме в полоску, и Карейва почувствовал, что ненавидит его. Секретарь снова подал ему свою тощую, холодную руку с аквамариновым перстнем, еще раз взглянул на часы и, улыбнувшись золотыми зубами, попрощался.
Пятрас вышел через несколько минут. Время обеда еще не прошло, но он знал, что жена его не ждет, и решил не заходить домой.
Уже несколько дней стояла ясная погода, над городом синело высокое и чистое небо. Когда они сидели в ресторане, прошел короткий ливень, и асфальт, просыхая, дышал влажным теплом. На Лайсвес-аллее омытые дождем липы источали терпкий, сладкий запах. Мимо мчались автомобили. Пятрас взглядом знатока следил за «оппелями», «бьюиками», «шевроле». Никель и стекло сверкали в лучах солнца, ясный день и пестрое волнение улицы радовали глаз, и постепенно неприятное впечатление от разговора рассеивалось.