Несмотря на редкость встреч и скудные сексуальные радости, которыми одаривала молодого человека Настя Костюк до своего отъезда в Подмосковье, Андрей, проводив ее на дачу, в целом остался доволен тем, как развивались их отношения. Не смущала его и неуверенность в чувствах девушки. «У нас было слишком мало времени. Она каждый день училась, сейчас из Москвы уехала. Вот вернется, тогда… Тогда все будет совсем хорошо», — так он размышлял, расхаживая по подвалу в ночь после прощания с Настей. Его даже не беспокоило чувство голода — а ведь сразу после посещения квартиры Костюк он помчался на «Шаболовскую» и ничего не купил поесть на время дежурства. В понедельник Мирошкин уже сидел в библиотеке в компании с Куприяновым. На повестке дня у Андрея стояла историография любимой Смуты, и с этим вопросом справиться было несложно — его тема. Потом оставались еще «крестьянские восстания», «развитие капитализма в России» и «проблема абсолютизма» — много для двух недель. Андрею хотелось сделать все именно за эти две недели, чтобы полностью освободиться к возвращению Насти. Был август месяц, по улицам по-прежнему ходили красивые девушки, но Мирошкину не приходило в голову возобновить «сезон». Как же можно так обмануть ожидания Настеньки?! А раньше его подобные сантименты не смущали. Всего за два года до этого он при таких же обстоятельствах довольно-таки цинично «задвинул» Риту Сергееву… Ну, ту, косую, из «Мориса Терезы». А ведь виделись они чаще, да и сексом она с ним занималась с большим интересом. Но то Рита, а это Настенька — тепличное существо, девушка-восторг. И забыл он Риту сразу, а вот Настю вспоминал с неизменным удовольствием, мысленно пробегая глазами по ее изящному телу. Он даже пакетик с волосами девушки, изрядно распухший со дня знакомства от неизменно пополняемого содержимого, носил теперь в нагрудном кармане… Было, правда, еще одно обстоятельство, стимулировавшее верность Мирошкина, хотя о нем ему думать было стыдно, но — думалось. Ему очень нравилось, что Настя была дочерью генерала, со всеми вытекающими для ее будущего мужа последствиями. Что это за последствия, Андрей не детализировал, но не сомневался, что они будут недурными. А между тем жизнь подбрасывала ему искушения. Правда, с первым из них — явлением в библиотеку Ирины Завьяловой — он справился легко.
Завьялова была та лаборантка с кафедры методики, которая помогла ему с преподавателем по английскому. Они учились на одном курсе, но Ирина возникла в их группе только со второго курса, после зимней сессии, перевелась с вечернего отделения. В год их поступления она не добрала одного балла, и девушке предложили «вечерку». Так везло не всякому, и всезнающая Махмурян, сама неудачно поступавшая на истфак два раза, выудила у Завьяловой объяснения — за нее ходил хлопотать папа.
— А кто у нее папа? — поинтересовался Мирошкин, двигаясь с Куприяновым и Хмурей к метро и разглядывая шедшую впереди них в том же направлении новенькую.
— А папа у нее, — с каким-то торжеством в голосе, верно от осознания собственной информированности, возвестила Хмуря, — работал в ЦеКа!
Эти подробности биографии Завьяловой, несомненно, заинтересовали тогда всех присутствующих. По крайней мере получили объяснение недешевые, хотя и не новые, наряды, которые носила в институте Завьялова. «В общем ничего, — отметил тогда про себя Мирошкин. — Крепенькая, мордашка симпатичная, волосы светлые — крашенные, грудь большая, попа… Ну, попа толстовата малость. Нет, ничего, ничего».
— И что она в нашем гадюшнике делает? — удивился Куприянов. — Что, папа не мог ее куда-нибудь в МГИМО пропихнуть?
— О, это отдельная история, — с еще большим азартом откликнулась Хмуря. Она положительно знала все обо всех, и, самое забавное, окружающие, прекрасно осознавая, что у нее ничего не держится на языке, рассказывали Махмурян о себе подчас довольно интимные вещи.
