– Он говорил, что жизнь – это «юдоль, где созидается душа». Поэт мог бы добавить, что там она и разрушается. Мы либо поднимаемся вверх, либо опускаемся; движемся вперед или откатываемся назад. Я уже откатываюсь назад. Может, еще несколько лет у меня есть, так что хватит на дюжину камней для Атенаса. Пишите мне. Я вам отвечу, расскажу, как тут у нас дела… Трогай, Эстебан!
Эшли взял ее правую руку и поднес к губам. Расставание для детей веры – то же самое, что и первое узнавание: время не кажется им непрерывной последовательностью финалов.
Через двенадцать дней Эстебан вернулся в Манантьялес другой дорогой и привез миссис Уикершем письмо от Карлоса Сеспедеса. Мулам едва хватило воды и сена. Несколько недель спустя она получила еще одно письмо, отправленное неторопливой береговой почтой, в которой Джон сообщал, что на следующий день его судно уходит из Тибуронеса на север. Больше она ничего от него не получала: он утонул в море.
Объявления о поимке Джона Эшли из Коултауна так нигде и не появилось, как, впрочем, и сообщения о его смерти и похоронах. Веллингтон Бристоу сумел убедить представителя консульства, что заявление миссис Уикершем, будто она похоронила знаменитого преступника, «весьма подозрительно», и продолжил свои поиски.
Ближе к 1911 году, когда вся страна обратила внимание на семейство Эшли, именно Роберт заинтересовал любопытных больше всего. Они никак не могли понять, где скрывается ходовая пружина, которая высвобождает и направляет его энергию. Роберт не демонстрировал особых амбиций, держался в тени – хотя и безуспешно. После того как ему исполнился двадцать один год, Роберт не подписал ни одной редакционной колонки в тех многочисленных газетах, которые покупал, реорганизовывал и потом передавал в другие руки. У него имелась система устоявшихся взглядов, но агрессивности при этом он не проявлял. Читатели легко узнавали его интонацию: разумную, но без желания настоять на своем: серьезную, но без признаков занудства и скуки, – и присущую ему лаконичность. Это был голос человека с твердыми этическими принципами. В конце концов, его почитатели и противники сошлись на том, что он «старомоден». Казалось, что Роджер говорит от лица дедушек и бабушек из тех времен, когда страна еще не ощутила последствий наступления больших городов. Его старомодность проявилась и в том, что он сумел оживить искусство политического красноречия. До начала этого века американцы страстно увлекались публично произнесенным словом и, чтобы услышать оратора, могли часами просидеть под тентом, в залах и церквах. В придачу к выразительным голосам, полученным в наследство от матери, Роджер и его сестра Констанс обладали довольно-таки редкой формой красноречия, которая была неотделима от ощущения внутренней свободы. Роджер соглашался выступать публично только по важным поводам и темам, имевшим серьезное значение, и никогда не дольше получаса. Неотвратимо надвигалась Первая мировая война. Позиция Роджера в отношении ее часто шла в разрез с тем, что думали его читатели и слушатели. Время от времени ему били окна, фасады газетных редакций осквернялись, тут и там жгли его чучела, однако Роджера, в отличие от Констанс, редко оскорбляли и бранили те, кто представляли его аудиторию. Он оставался старомодным, провинциальным, немного странным, а потому постоянно интересным.
Роберту Эшли исполнилось семнадцать с половиной, когда он – пешком! – отправился в Чикаго, голодный, усталый, грязный, угрюмый и полный решимости. У него был вид сельского паренька лет шестнадцати, но он об этом не догадывался. Синий костюм на нем так залоснился, что блестел в некоторых местах как зеркало. Под мышкой он нес завернутый в коричневую бумагу сверток с бельем. Как в свое время и его отец, Роджер был повелителем небольшого городка – первым учеником и капитаном всех спортивных команд. Ему был неведом страх или скромность. Он останавливал на скаку обезумевших лошадей, раскидывал в стороны сцепившихся собак, бросался в горящий дом, чтобы спасти людей, да так, словно, кроме него, этого никто не смог бы сделать. С одиннадцати лет Роберт каждое лето работал на ферме у мистера Белла, поэтому был крепок и силен. В то время Чикаго рос быстро, и найти работу было совсем не трудно, да и выбрать было из чего, поэтому он часто переходил с места на место.
Во-первых, нужно было позаботиться о пропитании. Жилье не так важно: летом можно спать в парках и под мостом. Во-вторых, достаточно зарабатывать, чтобы помогать матери. Случалось, что по нескольку дней он ходил голодным: порой добровольно соглашался на менее выгодную работу, хотя из-за этого уменьшалась сумма, которая уходила в Коултаун, – но никогда не оставлял попыток найти свой путь в жизни (изучал, наблюдал, взвешивал и отбрасывал ненужные профессии). Ему не хотелось терять время, сделав неправильный выбор, и не терпелось начать готовиться к нему как можно быстрее.
