– Но вчера произошло событие, которое меня шокировало своим бесстыдством. Я всегда считала этого человека, дона Веллингтона Бристоу, своим другом, думала, что он благородный человек, а он – аспид!
– Миссис Уикершем, я могу доказать…
– Он прокрался в комнату одного из моих гостей и украл вещь огромной ценности! Я с трудом могу говорить… от стыда. Кто этот человек, капитан Руи?
– Как кто? Это же дон Хаиме Толланд.
– Верно. Который, не требуя никакой награды, не получив от меня ни единого цента, трудился от зари до зари ради одной только любви к жителям Манантьялеса. Он так отремонтировал больницу, что теперь не стыдно принимать хоть короля, – ту самую больницу, кстати, где сейчас лежит ваша матушка, Панчо.
– Я помню, сеньора.
– Вам известно, как сестра Лауренсия называет дона Хаиме Толланда? Ее исполненные святости губы произносят одно слово: – «ангел»!
Веллингтон Бристоу сполз на колени.
– Миссис Уикершем, это же Эшли, убийца! Я могу это доказать.
– Капитан Руи, этот человек на полу, этот аспид с черным как ночь сердцем, обвиняет нашего ангела в преступлении, о котором и упоминать-то невозможно. Снимите с него наручники и наденьте их на этого обманщика и вора, и пусть Господь будет милостив к нему.
Ее приказание было тут же выполнено, а Бристоу взмолился:
– Миссис Уикершем, проявите милосердие: обещаю отдать вам половину.
– Капитан Руи, прошу, не бейте его в камере: обойдитесь с ним по-христиански, но не разговаривайте и не давайте говорить с кем-нибудь еще. Утром я навещу мэра и все расскажу ему сама. Поместите негодяя в карцер и кормите раз в день супом и хлебом. Обращайтесь с ним вежливо, но следите, чтобы ни с кем не говорил, даже с вами и с охранниками. Поздно рыдать, мистер Бристоу! Дон Хаиме, что с вами? Вы очень плохо выглядите.
Эшли, сделав вид, что не может говорить, показал на свое горло и расстегнул воротник, словно ему не хватало воздуха.
– Откройте рот, дон Хаиме.
Миссис Уикершем осмотрела его горло и в ужасе отпрянула:
– Силы небесные!
Она шепотом сказала что-то капитану Руи, и тот побледнел и перекрестился, а потом выглянула в холл:
– Томас, беги скорее к доктору Мартинесу и скажи, чтобы немедленно шел сюда. А вы, мистер Бристоу, поднимайтесь: настоитесь еще в карцере.
Эшли пронесли по улице и оставили одного в бараке для безнадежных. К полудню все было кончено. В больничной часовне зазвонил колокол; слепые девочки попросили разрешения помолиться; монахини от горя едва передвигали ноги между кроватями больных.
А потом к «умершему» явилась миссис Уикершем с огромным количеством самых разных документов: свидетельств о рождении, справок, подтверждающих гражданство, паспортов. Их набирали в похоронных конторах, у владельцев постоялых дворов и даже у ростовщиков. Документы принадлежали людям разных возрастов и сословий; у многих отсутствовали зубы, зато были шрамы на спине и родимые пятна на груди; были грыжи, геморрой и волчья пасть. Еще хозяйка гостиницы принесла с собой перочинные ножи, пузырьки с чернилами и уксусную эссенцию. Эшли оказался в своей стихии, когда они начали экспериментировать с подчистками, исправлениями и подделкой почерков. Наконец, в результате общих усилий, появилось свидетельство о рождении, которое, судя по всему, сильно пострадало от непогоды и обильного пота и поэтому читалось с большим трудом. Принадлежало оно Карлосу Сеспедесу Рохасу, рожденному в Сантьяго-де-Чили 7 марта 1862 г. В описании внешности было указано, что у него голубые глаза, каштановые волосы, нормальное телосложение, здоровые зубы, шрам на подбородке с правой стороны. Семейное положение – холост; профессия – разнорабочий.
В полночь она пришла опять, но уже не одна, а со стариком по имени Эстебан, который привел с собой пять мулов. Эшли предстояло ехать в Тибуронес, путь куда был неблизкий – две сотни миль. Это место считалось гиблым: за сто лет там выпало едва ли несколько капель дождя, туда даже птицы не лелели. Путь пролегал мимо старых выработок селитры, которые были заброшены после того, как железную дорогу пустили в другой стороне. Говорили, что в старых выработках обитают духи преступников, которые когда-то погибли здесь. По бокам у каждого мула, как огромные осиные гнезда, висели бурдюки с водой, на спинах – тюки сена. А еще хлеб, фрукты и вино для мужчин. В руках Эстебан держал вторую шляпу с широкими полями – такую же, как у него на голове.
– Все, счастливо, – сказала миссис Уикершем.
В молчании Эшли стоял и смотрел в эти серые глаза на покрасневшем лице, словно хотел запечатлеть ее черты в своей памяти. Она достала из сумки шелковый шарф.
– Возьмите. Обвяжите голову.
Джон протянул ей конверт.
– Положите это в кружку для пожертвований на рентгеновский аппарат.
Снова повисло молчание.
– Через несколько часов выпустят мистера Бристоу: пусть поприсутствует на похоронах. Мистер Толланд, вы что-нибудь слышали об английском поэте Джоне Китсе?
– Да, слышал.
