Тут мне приходит в голову, что отец тоже, наверно, чувствовал, когда мы обижаемся. Поэтому ему было легко обидеть нас побольнее.
Дома очень светло после улицы, и коридор выглядит слишком маленьким, меньше вольера, и непривычно тихо, несмотря на то что из комнаты слышатся звуки, похожие на какую-то сигнализацию: «Ву-у! Ву-у! Ву-у! Ву-у!» Но только они не резкие и не тревожные.
Коська возит по комнате грузовик с мигалкой. В кабине горит лампочка, в кузове навалены какие-то мишки с пупсами.
– Папа приходил! – объявляют мне оба мои брата.
Бабушка выглядывает из кухни и говорит маме:
– Кто знает, вдруг и наладится у вас?
И добавляет:
– Я же Толика вот таким, как наш Игорь, помню. К тебе приходил, с портфелем ещё. И портфель дома не оставит. Играли вы вместе, на полу… в настольную игру.
При чём здесь то, что она помнит его?
Мне страшно, что он снова к нам придёт, пока меня не будет. И будет кричать, если захочет – комната заполнится этим криком. И будет замахиваться рукой на моего брата Игоря. На Коську, наверно, нет, Коська ещё маленький. А Игорь будет отпрыгивать, ещё не зная, в самом деле его хотят ударить или так, напугать.
Я бегу в приют, а сама думаю: как там они все дома, без меня?
Мама говорила, он стал другим. Он больше никогда, никогда так не сделает.
И она верит ему! И Игорь с Коськой тоже верят. А мне мама говорит, что надо прощать. Надо выбирать, что хочешь забыть плохого, а потом раз – и забывать! «Знаешь, сколько плохого запомнится тебе к моим годам, если забывать ничего не будешь?» – сказала вчера мама.
Я еду в троллейбусе до конечки, а потом бегу в потёмках вдоль дороги, среди деревьев, и думаю, что если отец станет у нас жить, то я смогу поселиться в приюте. Дядя Юра ведь ночует в домике.
Сейчас я добегу, и мы с ним немного поговорим про наших собак. Кто из них спал ночью, кто не спал. Кто плакал от тоски. У них бывает по ночам тоска.
И кто с кем дружит, а кого с кем не надо вместе выпускать. И кому сколько лет, примерно. Это – чтобы я могла ответить тем, кто придёт выбирать себе собаку.
Дядя Юра всех наших знает, я могу спросить у него про кого угодно.
Жаль, что я не могу сказать ему, что мама хочет простить отца.
Она, кажется, уже простила его.
Что делать?
И не спросишь ни у кого!
В приюте только о собаках и можно говорить. Все слова, которые ты знаешь, оказываются только про собак. А если кто-нибудь случайно и начинает про людей, то люди в его рассказе не похожи на себя.
– Она же как собака! – говорили о ком-то Нина с Тоней однажды, ещё в те дни, когда мы у них стажировались.
Тоня жаловалась:
– В прошлую смену визжала как больная из-за того, что в туалете был мокрый пол. А это за унитазом труба течёт, это не я из ведра мимо выливаю…
Нина отвечала:
– И что тебе с того, если и визжала на тебя? Платит же за работу, вот и ладно!
Тоня возражала:
– Как это – ладно? Хочется же обращения нормального…
И Нина смеялась:
– Ишь чего хочется тебе! Ну так иди, ищи себе работу с тонким обращением! Другого хозяина ищи! Ты мне скажи, нормальный человек будет на свои деньги содержать целую ораву беспородных собак, да ещё и тебе платить за то, что ты ходишь за ними?
Тоня обижалась:
– А что это сразу – мне платить? Она и тебе платит! Я что, здесь меньше тебя кручусь?
– Ну и мне платит, – соглашалась Нина. – Я спрашиваю тебя, нормальный человек станет обеим нам с тобой платить? И другой смене тоже. И вот ещё людей принимает. – Она кивнула на меня. – Да ещё корм на свои деньги покупать, и за аренду земли деньги отдавать, и за электричество…
Конечно, это они о Янине говорят. Я вспоминаю, как она учила меня, что надо всё время держать на виду у посетителей копилку.
– Ей же наши гости дают деньги! – радостно объявляю я. – Они все занимаются благотворительностью!
Я рада, что вспомнила это слово. Я говорю теперь как взрослая. Но Нина усмехается в ответ:
– Сколько там этой благотворительности? Арчику на один кус!
Тоня возражает:
– За Арчика хозяин платит! Арчик у нас на передержке!
– Ну, значит, Сараме на один кус! – отвечает Нина. – Сарама-то – бывшая бродяжка. Или ещё этой дурёхе Тучке – тоже на один кус. То-то у Янины никогда концы с концами в её бухгалтерии не сходятся. К ней приходили уже, грозились свет отключить!
Мама робко вставляет:
– Ей же помогает город. Она рассказывала, что приходила в приют брать интервью, с телекамерой. Их целая съёмочная группа приезжала. А после она пошла в администрацию, сказала: «Давайте сделаем, чтоб их не надо было убивать на третий день»…
– Так это когда было! – перебивает Нина. – Ей велено было – что? Выйти на само-о-ку-па-емость!
И она победно объявляет:
– Янке теперь – только и жди, когда её выселят и все вольеры в долг поотберут. Останется она со всей этой сворой на улице. А ты от неё хочешь обращения!
