Вставать в три тридцать оказалось тяжело, и я узнала, что спросонок звуки слышатся не такими, как всегда, и крики птиц становятся для тебя неузнаваемыми. И надо стараться побыстрей проснуться, когда уже оделась и стоишь со всеми на тропинке среди кустов. А рядом кто-то всегда ноет, что он не понимает, кто там кричит в лесу, может, соловей, а может, дрозд, но зато сам он наверняка «сова», «сова»! Как будто всех вместе с родителями не предупреждали, что мы на две недели станем «жаворонками».
Но это позже, в лагере, так вышло, а когда ты только собираешься в дорогу, в экспедицию, – это всегда счастье. Нам сказали: «Вы будете как в настоящей экспедиции!» И Катька мне твердила потом: «Ты прямо светишься! Я тоже теперь хочу знать птиц, я тоже осенью пойду к вам в институт» – как будто я уже училась в институте. А я только ходила в биологический кружок по воскресеньям. В нём все занимались с сентября, а я записалась только в марте. Меня приняли, и в лагерь берут! А Катька обещает уговорить свою маму, чтобы та разрешила ей ко мне приехать, хотя я уезжала только на две недели.
Мне было тревожно, но не оттого, что я расставалась с Катькой, а оттого, что наша семья съехалась, как взрослые это называют. Это значит, что мы с мамой, Игорем и Коськой переселились к отцу. Сразу, как начались каникулы. Приехал грузовик, в него положили разобранную нашу с Игорем двухэтажную кровать, и Коськину кроватку, и ещё всякое разное. А после папа весело собирал всё это на новом месте и Игорю кивал на полированные доски и говорил: «Эту держи вот так!» и «Нет, держи вот так!», а Коська тоже лез помогать и кричал: «Я подержу, я с вами тоже подержу!» И отец разрешал ему, только говорил: «Ну ты, шкандрапетка! Смотри не прищемись!»
Мальвина Сергеевна сказала маме: «Танька, я пока придержу для вас квартиру. Ты думаешь, надолго у твоего это просветление? Думаешь, он снова не сорвётся?» А мама сказала ей: «Да я не знаю, что будет потом. Жизнь вообще хрупкая. Но пока пусть будет так…» Я думала про то, как мама сказала: «жизнь хрупкая», и у меня каждый раз внутри что-то сжималось – и я не понимала почему, ведь всё хорошо. Но отчего-то, чтоб на душе не было так неспокойно, мне надо было гулять с Катькой и собираться в научный лагерь – хотя и боязно было свой дом оставлять.
Галя Сапёрова была в оранжевых шортах и рубашке. И я со спины её узнала почему-то. Зимой у неё был оранжевый комбинезон. И я подумала: а вдруг это Галя из приюта и она круглый год ходит в оранжевом?
Я подбежала сзади и закрыла ей ладонями глаза, и тогда она дёрнулась и крикнула:
– Кто ненормальный?! Вы совсем уже?!
И оказалось, что она была жирно накрашена – у меня на пальцах осталась тушь, а под глазами у Гали были теперь большие чёрные круги, как у панды. Кто-нибудь сразу побежал бы умываться. А она стояла, тёрла глаза и хвасталась:
– Мы будем теперь гостиницей! Янина говорит: «Мы избавляемся от неперспективных собак!»
Я переспросила:
– От каких?
Она ответила:
– Ну это… Кого не возьмут у нас. Кто месяцами живёт – и не берут. У нас теперь новые вольеры с этой стороны и с этой. – Она повернулась и стала показывать руками, как идут вольеры, если смотреть от домика. – Да, а вторую территорию ты бы вообще и не узнала. Янина говорит: «В дикий край пришла цивилизация…»
Я потянула её за руку:
– Слушай, а Сарама? Её взяли домой?
Галя пожала плечами:
– Да что я, всех помню, кого взяли? Ну спросила! Это, я говорю, – на второй территории будут теперь такие ярко-жёлтые вольеры, а эту гору срыли, представляешь?
– Какую гору? – спрашиваю.
Она смеётся:
– Мусорную кучу. Помнишь, на которую ты заставляла залезать меня? Когда ты, это… Когда ты ещё моя начальница была! – И она хмыкнула. Сказала, как о чём-то стыдном: – С неё ещё дорога далеко видна, и ты говорила, тебе нравилось…
Она махнула рукой:
– Так вот, Янина подогнала бульдозер… Оказывается, там, с той стороны, ворота открываются, и вот Янина велела сровнять всё с землёй, и там будут теперь ещё вольеры…
Мне хотелось расспросить про наших, что стало с ними. Но Галя по имени помнила одну только Лютру, а на Дизеля говорила: «Этот, который всегда вот так встаёт, на задних лапах» – и изображала как. Оба они, оказывается, жили ещё в приюте, и Снежок жил.
– Чёрного, который служить умеет, раза два хотели забрать, – рассказывала Галя, – но Янина говорит, что они все трое, это… хара́ктерные. Кошка и две собаки, да. Или нет, Янина говорила – три собаки… Они наше лицо.
– А третья кто? – уточнила я. – Может быть, Сарама?
Галя наморщила переносицу:
– Да вроде бы, Сарама. Большая собака. Или не Сарама…
И она дёрнула плечом:
– Я иностранных имён вообще не запоминаю. Мне все наши собаки – Маньки или Дуньки. – Она усмехнулась. – Это вы с твоей мамой учёные были, а больше у нас таких всезнаек нет. Янина говорит: возьмёшь на работу человека, а он перед тобой станет умничать.
Получалось, что мы с мамой хуже всех. Галя говорит – «всезнайки». Я спросила:
– А как же дядя Юра? Он же умнее нас, и он работает! Он всё про собак знает и даже стихи пишет…
Она переспросила:
