И я вижу, что он хочет говорить весело. А на самом деле ему страшно. Наверно, боится, что я не позволю ему нести ведро. Я же не хочу, чтоб он с нами жил, вот и помогать не разрешу. А ещё мне почему-то кажется, что он боится наших собак. Бывают люди, которые, услышав рядом лай, еле заметно поднимают плечи, а голову втягивают поглубже в воротник. И думают, что этого никто не видит!
После, на второй территории, отец и впрямь говорит нам с мамой:
– А ведь сам я боюсь собак.
– Тебя кусали? – спрашивает мама. – Может, в детстве?
И он говорит недоуменно:
– Нет. Не знаю, почему я их боюсь. Залает – и у меня сердце в пятки.
И я думаю: хорошо, что он это сказал. Как часто люди говорят, что, наоборот, нисколько не боятся. И ещё – что у них всё хорошо. И, например, что им весело. А тело их при этом говорит, что всё не так. «Мне плохо и мне страшно!» – так оно жалуется. И собаки это понимают. Лучше, чем люди.
А я понимаю, наверно, потому, что научилась у собак.
Над забором появляется Янина. И я вижу, что она прямо сейчас хочет уйти в служебный домик. Или ещё куда-то, где тепло, тихо и можно посидеть одной. Чаю попить. Но она залезла на сугроб на первой территории – оттуда всю нашу вторую видно, как на тарелке.
И она язвительно спрашивает:
– Работать что, теперь втроём будете?
Папа ей отвечает:
– А я тимуровец.
Я знаю про тимуровцев, когда-то он мне рассказывал. Я маленькая была. Он говорил, что была такая субкультура, ещё в те времена, когда не было гаджетов, и Интернета, и даже телевизоров. И дети придумали так играть, что они вроде невидимки – приходят в темноте и пилят всем дрова. Жители утром проснутся – и вот радость! А в то время у всех были печки, и дым шёл из труб, и в разную погоду он был разным.
Когда мы в темноте идём к остановке, всё тихо, ни ветерка. И я декламирую:
– «Какая ночь! В такие ночи дым столбом стоит из труб, уходит прямо в небо, к самым дальним звёздам… Просто загляденье! Все сладко спят – и люди и собаки. В приюте для собак – здоровый коллектив!»
И всё хорошо. Я думаю о том, как люблю наших собак. Сараму, Лютру, Арчу, Дизеля. Я всех люблю, собак и людей. Маму люблю. И отца. Галю, которая идёт по промзоне с нами вместе. Можно читать стихи, а можно просто молчать, думать о чём-то на ходу.
И я думаю, до чего жалко будет, если я не смогу в выходные ходить в приют! В школе собираются сделать шестидневку. Если не в следующей четверти, то в девятом наверняка мы станем учиться и по субботам тоже. Мама сказала: «Значит, не будешь работать по субботам, однозначно». Как же эта школа мешает жить. Только ты захочешь сделать что-то хорошее, и – раз, тебе надо в школу! Я только приготовилась сказать всё это про себя – самой себе на школу пожаловаться. И тут мне вспоминается Яков Павлович.
А дальше уже снег под ногами говорит: «Вот так, вот так, вот так…»
Назавтра, в воскресенье, я бегу под деревьями к приюту и думаю, что совсем скоро весна. По утрам уже совсем светло. И я хорошо вижу, что впереди, возле забора, меня кто-то поджидает. Галя? Или не Галя? У Гали оранжевый комбинезон. А это – кто-то в синей куртке. Неужто волонтёры надумали так рано? Или кому-то просто не терпится с утра пораньше выбрать для себя собаку? Но мне надо будет сразу же начинать кормёжку, иначе наши так расшумятся, что и в посёлке, во дворах, собаки откликнутся. А Лютра может разбиться о свою решётку. Я иду и размышляю, что делать: сказать ждущей меня, что посетителей мы принимаем только с десяти, или уж пожалеть, впустить с условием, что она мне мешать не будет? А то ведь куда она пойдёт в промзоне ждать десяти часов?
Женщина в синей куртке смотрит недовольно. Как будто я перед ней в чём-то провинилась. И я решаю, что всё-таки отправлю её ждать до десяти часов. Внизу, у поворота дороги, есть бензоколонка, и там работает кафе.
Но женщина говорит:
– Я к вам сюда на работу.
И я удивляюсь:
– Стажироваться?
И думаю, как же я стану такой командовать? Как я смогу что-то приказывать ей и говорить: «Ты молодая»?
Она пожимает плечами:
– Дождёмся хозяйку – и она всё скажет.
Я отвечаю:
– Хозяйка никогда не бывает здесь так рано.
Но Янина появляется, когда я только раздаю сухой корм. И начинает выговаривать мне вдруг, что с утра у Дизеля кучка в углу. Хотя я ни у кого ещё не убирала.
– Не успеваешь ничего сделать, да? – щурит глаза Янина. – Только ещё корм носишь?
И я не нахожу, что ей ответить. В домике-то я уже всех накормила – и кошек, и щенков. А ещё только семь пятьдесят.
Но она машет рукой:
– Не получается у тебя работать, видишь же сама! Не получается! Ты уже сколько у нас? Два месяца… Вы с мамой второго января пришли, а сейчас уже пятое марта. И мама у тебя не успевает вовремя приезжать на работу. Я думала, она как-нибудь втянется – но нет, никак…
Невозможно ей что-то возразить. Иначе будешь выглядеть так же по-дурацки, как мама, когда рассказывала ей про меня. Как я в коляске собакам радовалась. Или когда она сказала, что в приютских собаках много жизни.
Но я всё же выпаливаю:
– Вы же всегда говорили, что мы с мамой работаем хорошо! Вы нам стажёрку выделили!
