– Что? – переспрашивает она и смотрит на меня. Всего секунду – я не успеваю повторить.
– В общем, ты поняла меня, – объявляет она. – Если тебе нравится работать с собаками, ты можешь приходить сюда как волонтёр. Свяжись с Лерой Калединой, она будет давать тебе задания.
И я от неожиданности вдруг усмехаюсь – так, будто мне нисколечко не страшно. Никогда, никогда не стала бы я спрашивать что-нибудь у Леры Калединой. Тем более просить, чтобы она мне дала задание. Самой просить у Леры, чтобы она командовала тобой! И тут же меня охватывает ужас. Ведь это же я говорю с Яниной. А на лице ещё держится улыбка.
– Да, да, координатор волонтёров у нас Лера! – кричит Янина. – Если хочешь знать, то она дочь моего большого друга! Благодаря ему и существует наш приют! Как, думаешь, это всё держится? Может быть, собаки живут на это подаяние, которое ты собирала, а?
Она наступает на меня, ждёт ответа. Это значит – ждёт, что я опущу голову, не зная, что сказать.
Я говорю:
– Ну и дружите, пожалуйста.
– Что? – спрашивает она.
Я уточняю:
– С тем другом. Дружите.
И она хочет меня ударить. Совсем близко – злые карие миндалевидные глаза, маленькие, чётко очерченные губы. И я вдруг вспоминаю: да, это её я видела по телевизору! Когда мама ходила в косынке из флага какой-то далёкой-предалёкой страны. Янина протягивала в самую камеру щенков и говорила:
– Вот этот завтра умрёт. А этот проживёт ещё два дня.
С экрана она била меня словами так, что мне захотелось наподдать Игорю, который просил щенка. И я ведь стукнула его тогда, хотя он был маленький. Это потому, что я для тех щенков ничего сделать не могла. А Янина придумала, что делать. Она открыла для собак этот приют. С помощью какого-то там друга, с которым ей дружить вовсе не хочется. Ушла с телевидения и стала здесь хозяйкой. И все боятся её рассердить. А я рассердила, и теперь Янина наступает на меня. Но она не может меня ударить. Зато может кричать сколько угодно, слова будут всюду вокруг тебя, и ты будешь думать, что сейчас умрёшь. Она может объявить тебе, что ты у неё больше не работаешь. Отец и раньше говорил, что она может, потому что никуда не записывала нас. Но мама отвечала ему: «Ты что, она же нас так хвалит!»
Янина – самый непонятный человек из всех, кого я встречала в жизни. Никогда не угадаешь, что она скажет через секунду, никогда не знаешь, что она думает на самом деле. Но сейчас я вижу, что я сделала ей больно. Может быть, я победила её, как она побеждала нас с мамой много раз? Она же не нашлась что мне ответить, когда я сказала: «Ну и дружите».
Только когда за мной замыкается калитка, я понимаю, что нет, я не победила – я же ухожу, и слёзы текут у меня. Здесь, у дороги под деревьями, никого нет, и я реву в голос, как в детском саду: «Ууу-гы-гы-гыыыы!» Иду и реву.
И потом я выхожу из троллейбуса не возле длинного дома, а на остановку дальше, чтобы пройти через пустой воскресный школьный двор и там протереть лицо снегом. Как будто мне просто нравится умываться снегом, и поэтому у меня красное лицо. А вовсе не потому, что я из-за чего-то плакала.
Мне не удаётся сразу перестать – слёзы не замораживаются, сколько я ни прикладываю к глазам снег, и я сворачиваю со школьного двора к деревянным двухэтажкам, к заснеженным палисадникам. Там тихо. Я вдруг вспоминаю, что встретила здесь учителя вместе с Шерстистым. Я была с Катькой, и мы ждали, когда кончится ужин в детском саду и я пойду забирать Игоря с Коськой. И когда я обняла собаку, то поняла, что всё теперь будет хорошо. Может, потому я и пришла сюда? Так вышло само.
И теперь я вижу, как из-за одного дома мне навстречу идёт парень с белой собакой. И эта собака – Тишка, мой Шерстистый. Он тянет парня ко мне и ставит лапы мне на коленки. Тогда я приседаю на корточки перед ним и вдруг понимаю, что всё это время почти не думала о нём. Думала про Якова Павловича, что вот ведь как бывает, а собака совершенно не помещалась в мои мысли.
– Это собака Якова Павловича, – говорю я парню.
Он отвечает:
– Да, это дедов был Тишка. А теперь мой.
А потом спрашивает:
– Ты что, училась у деда?
Я говорю:
– Да это… Он у нас несколько раз заменял.
И чтобы парень ничего больше не стал спрашивать, я наконец-то бегу домой. А дома мне мама начинает выговаривать:
– Ну почему ты не позвонила мне, ну почему? Я ведь уже собиралась выходить из дома – съездила бы зря в приют! Ещё раз полюбовалась бы на нашу Янину, на это сокровище!
Но я вижу, что она не сердится на меня, она улыбается во весь рот и вдруг начинает кружиться по комнате. И всё переспрашивает:
– Она правда сказала, что мы у неё больше не работаем? Нам не надо больше идти? – И говорит: – Я ведь боялась сказать тебе, что я уже устала, что не могу больше! Ты подумай, сколько всего можно сделать за выходные! У нас же нет никаких выходных… Не было, а теперь будут! Мы же можем с тобой… Ух, сколько же мы всего можем! Да хотя бы спать до обеда… Или с утра в бассейн – что хочешь!
Она запинается, а потом объявляет:
