– Можем даже все вместе, впятером, пойти в кино! Папа говорил, как хорошо всей семьёй пойти на дневной сеанс в кино! Сейчас я ему позвоню, что мы больше не работаем!
Она хватает меня в охапку, обнимает:
– Слушай, Валька! Мы должны поддержать папу, ему трудно. У него сейчас новая работа, и вообще… У него все мы… – Она заглядывает мне в лицо: – Он так старается, чтоб мы простили его. Пожалуйста, доча, давай его поддержим!
Я вспоминаю день, когда я убежала после четвёртого урока и стояла на остановке возле длинного дома с листовками «Пещеры ужасов», и как убегала потом, растеряв листовки, запутывала следы, а вконец запутав, вернулась искать отца.
Может, маме надо про всё это рассказать? Он говорил мне: «Ты должна понимать всё про своих родителей. Про всю их жизнь неумелую, бестолковую…» А я ничего не понимаю, ничего. И даже не могу ничего спросить у мамы – почему-то не получается выговорить ни одного слова.
И как мы с Мальвиной Сергеевной говорили про него, я не могу ей пересказать.
Квартирная хозяйка сокрушалась:
– Мамка-то болела, так он к ней не приходил.
Я объясняла:
– Мама сказала ему, что уезжает в Таиланд.
Наша хозяйка в ответ махала рукой:
– И он поверил? Значит, удобно было ему поверить. Нет её, мол, и никакого беспокойства. Улетела в тёплые края…
Я перебивала её:
– Нет, он беспокоился, переживал.
Она говорила:
– За себя переживал, что не пропали вы, что по Таиландам разъезжаете. Без него, такого красивого, не перемёрли. – И она морщилась: – Не понимаю, как Танька его, такого, простить хочет?
– Она уже простила его, – сказала я. – Она говорит, что копится много всякого, если не прощать, носить потом тяжело в себе.
И Мальвина Сергеевна ответила, как будто с осуждением:
– А Танька лёгкой хочет быть, всё летать хочет!
И сейчас мама летает по дому и смеётся оттого, что нас с ней выгнали из собачьего приюта. Спрашивает у меня:
– Валька, там как на улице? Мальчишки не запарятся в пуховиках? Март на дворе!
Я бужу Игоря и Коську и объявляю им, растерянным, как я, и тоже ничего не понимающим, что мы сейчас с мамой и папой пойдём в кино!
Вечером Катька звонит мне:
– Ну ты даёшь! Что же ты не сказала мне, что больше в приюте не работаешь?
Катька хотела навестить меня. И Надьку взяла с собой, чтобы не скучно было ехать до конечки, а потом бежать к промзоне вдоль дороги. И ещё с ними захотели пойти Юрка и Славик. И они все вместе быстро нашли приют. А там как раз была Лера Каледина. Катька мне сказала про неё: «Ну, такая мышь! Волосы торчком – белые, щипанные». И вот Лерочка-мышь, оказывается, заявила Катьке, что не знает, кто это – Валя Самукова. «Служителей я, – говорит, – не запоминаю по именам».
Катька так похоже передразнила Леру, что я прыснула в телефон. И после думала, что если бы Катька давным-давно увидела Леру Каледину, координатора приютских волонтёров, то мы бы могли в школе над ней смеяться и обсуждать её шубку и дурацкий выщип на голове. Да что там, Катька и Янину смогла бы передразнить, и было бы смешно.
Янина позвонила мне на следующий день, на математике. Наталья Климовна только поглядела на меня, и я сразу же сбросила звонок и отключила телефон. Но решать задачи спокойно я больше не могла. У меня была мысль, что, может быть, Янина передумала. Она же говорила мне и маме, как нами довольна, а потом вдруг стала совсем другой. И может, если она скажет, что вчера это была ошибка, то мама простит её – и мы станем опять ходить в приют. Ну, может, не в субботу и воскресенье, а только в один какой-то день, например в субботу. Тогда по воскресеньям мы сможем ходить в кинотеатр, как вчера.
На перемене я сама позвонила Янине, и она спросила:
– Ты вчера ничего не забыла у нас?
Я удивилась:
– Нет, мамины сапоги я забрала, а я сама всегда надевала ваши валенки. И телогрейки у нас были ваши, и ватные штаны…
Она спросила:
– А лишнего ты ничего не прихватила? Ну-ка, вспомни. А то ведь у меня ваш адрес есть.
И я снова отключила телефон. А потом думала, что будет, если Янина и впрямь явится к нам, станет кричать, что из приюта что-нибудь пропало. Надо будет, чтоб дома оказались мама или папа. Или хотя бы Катька. И если я теперь вспоминала о приюте, вместе с собаками мне вспоминалась Янина и этот её последний, как я думала, звонок.
В следующий раз о приюте я услышала от Гали Сапёровой. Мы с Катькой встретили её в универмаге в длинном доме. Наступило лето, и мне надо было купить кеды, потому что я назавтра уезжала в научный лагерь. Я рассказывала Катьке, что там будет лес, и мы будем подниматься рано-рано, когда всё просыпается в природе, раньше, чем я вставала по выходным в приют, и нас станут учить различать птиц по голосам. Уж и не знаю, какая я счастливая была. Я говорила Катьке: «Я счастливая» и «Мы будем знать всех птиц» – и думала, что мои слова значат только то, что значат, – и как же это хорошо.
