Попрежнему на побережье речки Лебзовки пасётся стадо коров, наполовину сократившееся за эти годы. Только не Копыто, а другой пастух сидит на бугорке и, чтобы не скучать от безделья, строгает ножиком коклюшки для кружевниц-кустарок.
Подъезжая к деревне, Терентий прежде всего обратил внимание на пепелище, где когда-то стояла до пожара отцовская изба. Пепелище затянуло репейником и крапивой, а над грудой кирпичного лома выросла и уже успела согнуться рябина.
Енька, угадывая думы Терентия, Сочувственно заговорил с ним:
— Поди-ка, была бы своя-то изба, теперь бы тебе, пожалуй, и жениться впору? Невесту бы дали с приданым, а так-то за бездомного бобыля разве нищую угораздит выйти.
Видя безучастное отношение Терентия к разговору, Енька отвернулся и глухо добавил:
— Работай, как бык, глядишь, годов через десяток своя избёнка будет. Мы с отцом подсобим тебе построить.
— Не в избе счастье, — возразил Терентий.
— А в чём же? В амбаре, что ли? — усмехнулся Енька.
— И не в амбаре. Может быть и в амбаре густо, да в голове пусто. Такая жизнь, как ваша, скопидомная, мне тоже не по нраву.
— Чего ж тебе тогда по губе?
— Хочу учиться: без этого не выйдешь в люди…
Мерин, помахивая хвостом, торопливо свернул к дому Михайлы и, не останавливаясь у подъездных ворот, бросился в переулок к пруду напиться.
Енька соскочил на ходу, ругнулся и, отвязывая от дуги повод, проговорил:
— Ну, ступай, гостенёк, в избу. Я распрягу лошадь.
…И снова началась неприглядная, нелёгкая для Терентия жизнь у хозяев — Михайлы и его сына Еньки. Работа по хозяйству и за сапожным верстаком…
Один за другим возвращались в усть-кубинские деревни отвоевавшие солдаты.
Вернулся следом за Терентием Чеботарёвым бывший георгиевский кавалер пастух Николай Копытин. «Егория» он теперь не носил на своей груди, а держал в кисете с табаком. Не любил он распространяться о своём геройском поступке, за который получил крест, держался очень скромно и задумчиво. Как-то на второй или на третий день по возвращении из армии он нечаянно узнал, что Дарья Найдёнкова, к которой он ещё задолго до войны не был равнодушен, живёт одна, а её муж Вася Росоха посажен в исправдом. Копытин быстро собрался в деревню Преснецово навестить Дарью. Хотел он посочувствовать её горю и, если можно, по старой памяти закинуть словцо о своём запоздалом намерении по-семейному устроить с Дарьей свою жизнь.
Толстушке Дарье годы подходили под сорок. Давно похоронила она своего отца Алёшу Найдёнкова, а его нищее хозяйство объединила с бедным хозяйством своего супруга Васи Росохи.
— А, Дарьюшка! Наше вам нижайшее почтение и с любовью низкий поклон!.. — бойко и весело приветствовал Дарью Копытин. — Небось, не забыла? Старый друг лучше новых двух. Зашёл навестить. Как ваше здоровьице и всё прочее?..
— На здоровье не плачусь, — отвечала игриво Дарья, протягивая Николаю Копытину крепкую, голую по локоть шершавую руку, — живу, помаленечку маюсь. Одна теперь, не везёт мне, второй раз несчастливит в замужестве. После того как овдовела за Иваном Чеботарёвым, думала с Росохой счастье наладить. Да какое, к чорту, счастье, пил и бил, а теперь и в тюрьму угодил. Ничуть не жалко ирода такого. Сынишку вот примыслила с ним. Весь в отца окаянный ребёночек: ухожу куда — одного нельзя оставить, всё прибьёт, прикорёжит, а то и убежит, с собаками не сыщешь…
— Где он у тебя, да велик ли?
— Пятый год пошёл. Вон за печкой в кутке, поди погляди, он у меня в наказанье…
Копытин заглянул за печку. Там на соломенной постели из серой затасканной мешковины сидел лобастый пятилетний ребёнок, в длинной, рубашке, без штанишек. Взъерошенные пепельного цвета волосы как видно никогда не причёсывались. Ребёнок посмотрел искоса на незнакомого дядю и, сразу опустив глаза, стал перебирать ручонками узловатую верёвку, которой он за подмышки был привязан к железному кольцу, привинченному к западне, закрывавшей проход в подполье.
— Это ты что, Дашка?! — сразу потеряв к ней всякое уважение, возмутился Копытин. Ребёнок от страха вытаращил на него глазёнки и застыл, прикусив сразу три пальца.
— Да ты что его, как собачонку, припутала? Одурела совсем баба! Да ты бы уж лучше не рожала, если не умеешь дитё растить…
— Пожил бы ты с ним, узнал бы, — возразила Дарья. — Я собираюсь к Николе-Корню, к Прянишникову внаймы в подёнщину, а попробуй-ка, оставь его не на привязи, он тебе и кринки перебьёт и чего доброго дом подпалит; я и спичкам от него места не найду. Такой бестолковый и оставить не на кого. Прошлый раз убрёл в пустошь Жуково за Чортов камень, еле нашла.
— Эх, Дашка, Дашка, да ведь нельзя же так. За что мы боролись? Разве для того царя сшибали, чтобы своих деток, как собачонок, на привязи держать, а самим на мироеда Прянишникова работать? Никуда ты сегодня не ходи. Оставайся дома, парнишку отвяжи сейчас же! Как его звать-то?
Малютка понял, что речь идёт о нём, и что чужой дядя не такой уж страшный, освободил свой рот от пальцев, солидно ответил:
— Микулой звать.