— Наверно, пошутили, — заключил Терентий, показывая Ивану Алексеевичу полученное из редакции письмо.
Тот прочёл, улыбнулся.
— Письмо, конечно, нелестное, а главное, нетактичное. Но и ты, надо сказать, перестарался, — рассудил учитель и поощрительно посоветовал: — описывай в заметках толковые, проверенные факты, а стихи — это дело нелёгкое, больше для себя пока упражняйся. Я вот тоже стихи иногда пишу, но послать в газету нехватает смелости. Хочешь, прочитаю тебе? Вот послушай. Ходил я нынче в пасху в село и сочинил стихотворение, оно называется «Колокольный звон»:
— Ну, как? — спросил учитель.
— Добро, если постараюсь, пожалуй и я так напишу, — ответил Чеботарёв.
— Конечно, напишешь.
Обычно, накануне воскресных дней, по вечерам, Терентий снимал с себя пропитанный дёгтем сапожный фартук, садился на лавку, клал себе на колени доску, на которой кроят кожу, и писал в газету. И о чём он только не писал! Проворовался в кооперативе продавец — уже об этом Терентий сообщил в редакцию раньше, чем ревизионная комиссия подумала жаловаться в нарсуд. Отъявленные самогонщики, спекулянты, кулаки с их хищной натурой, изворотливые бюрократы и взяточники попадали на остриё его селькоровского карандаша.
Однажды, получив из редакции запрос прислать фотокарточку и написать о себе, Терентий купил новую фуражку, чёрную сатиновую рубаху и пришёл к фотографу-любителю. В губернской газете скоро появился фотоснимок, а ниже напечатано:
Его стала знать вся волость. К нему в Попиху приходили крестьяне из соседних деревень, советовались с ним, рассказывали о своих невзгодах и просили помочь через газету.
— Скоро наш Терёха прокурором будет, либо мировым судьёй — адвокатом, — ехидничая, говорил Михайла.
А Енька, чувствуя явную зависть и скрытую ненависть к растущему батраку, с напущенной любезностью спрашивал его:
— Почему у тебя, Терёша, нет такого упорства к сапожному ремеслу? Допишешься, рано ли, поздно, голову свернут. Какой тебе прок в этом? Не все ведь селькоров обожают, бывает, что и обижают.
— А мне это не страшно. Селькоры — помощники партии. Если понадобится, партия за меня заступится, — спокойно отвечал Терентий, уверенный в правоте своего дела, — не могу же я, скажем, как некоторые, заниматься «изобретением» деревянного самоката, — с лукавой улыбкой добавил он.
Енька, почуяв насмешку, от злости порвал дратву и швырнул недотачанное голенище в угол на кожаное лоскутье.
— Мне и от Фроськи надоело слушать попрёки за самокат, — сказал он, — да ещё ты суёшься. Я двадцать четыре воскресенья потратил на его устройство! И ещё праздников шесть понадобится. Это, брат, не в газету писать. Да если бы я поучен был, я бы автамабиль придумал сделать!..
Фрося, Енькина жёнка, действительно упрекала мужа, говорила, что это явная глупость — тратить время на детские пустяки, вместо того, чтобы, скажем, сходить в село на базар, или в гости к тестю. Но Енька после происшествия на пожнях не любил показываться в люди. А его тесть — Прянишников относился к нему весьма недружелюбно и давно уже Енька не бывал гостем у богатого и заносчивого Афиногеныча.
Летом, к празднику Тихвинской богоматери у Еньки в чулане стоял готовенький, сработанный его собственными руками, деревянный трёхколёсный самокат. В коридоре по гладкому полу, от сеника до горницы Енька пробовал прокатиться на своём изобретении. Самокат скрипел, но послушно катился.
«Жаль, здесь нет места для разгона, — соображал Енька, — а то, что скрипит, — не беда. Дёгтем смазать и пойдёт бесшумно. Нет, дёгтем запачкать можно, лучше сметаной или коровьим маслом…».