— Не велика премудрость, — ответил Терентий, однако нехотя встал с межи, заправил рубаху под гашник полосатых штанов, пригладил волосы и пошёл рядом с Михайлой, вставшим за соху.
— Вот так надо, вот так! — твердил Михайла, грузно налегая на рогаля, отчего Рыжко сразу стал упираться. — Но, но, милый! Тяни-потягивай, лодырь пузатый!..
Рыжий мерин не оскорбился и не ускорил своего движения.
Михайла взмахнул вицей. Рыжко насторожился, навострил уши и пошёл чуть веселей.
— Вот так, милой, вот так!..
До суглинка было недалеко. Михайла запустил сошники ещё глубже. Железо скыркнуло о камень, притаившийся в земле. Рванул Рыжко во всю лошадиную силу. Треснуло что-то. И не успел Михайла рта раскрыть, чтобы выругаться, как клинья полетели по сторонам, рассоха вывернулась из гнезда, а сошники встали задом наперёд. Камень был так тяжёл, что железный прут, притягивавший рассоху к переднему поперечнику, не выдержал и лопнул. Рыжко остановился и, положив голову на конец оглобли, не без любопытства обернулся. То, что случилось с ненавистной корягой-сохой, его устраивало вполне.
Терентий покачал головой, усмехнулся и передразнил Михайлу, повторив слова, подражая его голосу: — «Вот так надо, вот так…».
— Всяко бывает! — вскричал Михайла. — Где топор? Надо ремонтить!..
— А я не думал камни выворачивать и потому топор не прихватил.
— Как же, топор сохе первый помощник!
— Может быть, не спорю.
— Надо бежать за топором.
— Эх, Михайла, не бедный ты хозяин, а плуга не хочешь завести. Там и топора не надо, ключом гаечку подкрутил и паши.
— Я говорю, беги за топором!
— К чему топор, всё равно на полосе соху не исправить. Изуродовал ты её в конец. Клади на волока и тащи домой.
— Безотецкой, бездомовой, вольница, зачем я тебя держу у себя, да катись ты!..
Михайла не досказал, куда должен катиться Терентий, остановился на полуслове. К ним подошёл свернувший с тропы Николай Фёдорович Серёгичев.
— Вот ещё большевика чорт несёт сюда! — проворчал Михайла и стал собирать клинышки и всовывать их на свои места.
Серёгичев шёл из села и привернул, чтобы встретиться с Терентием и передать ему записку от Пилатова.
Секретарь волостного комитета партии вызывал Терентия к себе для серьёзных разговоров.
— Сейчас идти? — спросил Серёгичева Терентий.
— Без промедления, только переоденься. И что тебе скажет Пилатов — так и поступай. Довольно тебе работать на Михайлу и Еньку.
В устройстве судьбы Терентия Николай Фёдорович был не безучастен.
На первом очередном собрании Чеботарёва единогласно приняли в ряды РКП(б). Тогда же Пилатов внёс предложение:
— Пора товарищу Чеботарёву взяться за дело по-настоящему. Я предлагаю ему заведывать избой-читальней и быть организатором профсоюза батраков в нашей волости. Нет возражений?!
— Принимается.
Секретарь Усть-Кубинского волостного комитета партии Пилатов до революции работал переплётчиком. Изувеченный в гражданскую войну, он хромал на левую ногу, это был неутомимый, не знающий уныния работник, требовательный к себе и другим.
Постоянной его спутницей была увесистая трубка с массивным чубуком. Он с присвистом её посасывал независимо от того, есть в ней табак или нет. Когда появлялась надобность выступать на собраниях или заседаниях, Пилатов по необходимости освобождал от трубки свой рот и жестикулировал, рассыпая табачную золу по сторонам.
Строгий блюститель партийной этики, он не прощал своим товарищам ни малейшего нарушения дисциплины. Однако, будучи взыскательным к нарушителям дисциплины, Пилатов старался как можно реже выносить обсуждение их поступков на собрания, считая, что он в состоянии воздействовать иногда резким, иногда спокойным, но всегда убедительным внушением воспитательного порядка. А воздействие подчас требовалось…
Вот он сидит в своём тесном кабинете и беседует с бывшим предвиком, а теперь — нарсудьёй, Фокиным:
— Ты что это, товарищ Фокин, куда катишься? Подряд три воскресенья пьянствовал, а с похмелья даже и в понедельники не выходил на работу… Во время поездки в волость ты гостил у мельника-кулака Тоболкина. Ты что это делаешь, товарищ судья! С кем ты водишься?
Фокин молча обтирает платком лоб и смотрит куда-то в сторону, пряча глаза от пристального и сурового взгляда Пилатова.
— Ну, что молчишь? — продолжает, строго Пилатов.
— Честное, слово, больше не буду, — заверяет Фокин, обтирая рукавом рубахи пот с лица.
— Смотри, чтоб ни капли хмельного, и чтоб к Тоболкину больше ни ногой!.. Хуже будет, если возьму да весь материал на тебя передам селькору Чеботарёву, пусть он о тебе в газету напишет.
— Не стоит, товарищ Пилатов, категорически берусь исправиться, — умоляет судья.
— То-то, смотри. Ну-ну, ступай! — Пилатов выпроводил его и яростно запыхал трубкой…
В дверь кабинета легко постучали. Секретарь отозвался: