— Сковороду горячих углей!
— Шутить изволите? — удивился повар.
— Твоё дело исполнять, — сказал не менее удивлённый Смолкин, знавший о причудах Прянишникова.
Мигом перед Прянишниковым появилась сковорода, полная огнедышащими углями. Терентий и Алёшка переглянулись, предчувствуя что-то забавное, засмеялись.
— Накрошить сюда луку!.. — распорядился необычный гость.
Повар быстро принес луковицу, искрошил над горячими углями. По трактиру распространился резкий запах печёного лука. Склонившись над сковородой, где, потрескивая на углях, слегка дымился лук, Прянишников, расширив ноздри, нюхал, жадно впитывая в себя луковый запах.
— Это для возбуждения аппетита, — пояснил он Смолкину, — в Вологде один знакомый артист, Христя Стеарлинский, меня обучил. С тем неделю пьянствовали. Гуляли так, как никогда при старом режиме! Одной посуды перебили в «Славянке» двадцать семь предметов!.. Разумеется, за всё расплатились…
Прянишников, ещё несколько раз вдохнув возбуждающий запах, сказал:
— Уберите. Разобрало. Повар, сюда!..
Повар тут как тут. Приготовился слушать.
— Перво-наперво шестивершковую сухонскую стерлядку зажарить с соусом и лимончиком… На второе — свинячьи фрикадельки с зелёным горошком полуторную порцию, ромштекс с бифштексом и яишенку такую, чтобы шипела в горячем масле. Ну, там компотец из разных фруктов и бутылку дореволюционного портвейна…
На месте сковороды с углями постепенно появлялись заказанные яства.
— Нечего на чужую кучу глаза пучить, — сказал Чеботарёв и, рассчитавшись за себя и за Алёшу, сказал: — пойдём.
Вышли на улицу, помолчали. Обоих распирала злоба на Прянишникова и Смолкина. Заговорил Терентий:
— Ничего не поделаешь, временная им поблажка. Хоть бы скорей из уезда пришло утверждение на штат Дома крестьянина. Кооператив берёт содержание на свой счёт. Тогда бы Смолкина коленком под мягкое место: вот тебе бифштекс с ромштексом, — катись, не оглядывайся! А этот масляный туз в детстве меня крапивой выпорол, — вспомнил Терентий о Прянишникове.
— Небось горячо было? — смеясь, спросил Алёша.
— Да, ничего, зубы стиснул, поворачивался. Мне тогда было лет десять, а вовек не забуду…
— Перепьётся он тут. Дать бы ему леща по шее, — посоветовал Суворов.
— Ни в коем случае, — возразил Терентий, — могут взгреть за это. А так немножко бы поозорничать не мешало. Я, кажись, придумал штуку… Лошадь-то, лошадь у него смотрит, что-те тигрица. Глаза кровью налиты. Удила так и грызёт. Корму не дано, чтобы злей была, чтобы стрелой несла его, пузатого чорта. Вот напьётся и поедет по селу куролесить.
За лошадью Прянишникова никто не присматривал. Терентий подошёл и отцепил кляпыши вожжей от колец узды и зацепил за гужи. Получилась довольно злая шутка…
Провожаемый Смолкиным, пьяный Прянишников спустился с крыльца.
— Да остались бы вы у меня ночевать. Куда вам ехать на потёмки глядя?
— У меня не конь, а огонь, — мигом донесёт! Спасибо, спасибо… — отговаривался Прянишников.
Он свернул в переулок, отвязал вожжи от коновязи, сел в пролётку и, присвистнув, крикнул:
— «Грабят!».
Застоявшийся конь, не чувствуя вожжей, не сорвался с места, как бы ему полагалось, а пошёл к удивлению хозяина шагом.
Прянишников обвил вокруг кулаков пеньковые вожжи и, натянув их, зарычал:
— Ты что! Ошалел?.. Не понимаешь?!.
Достал из-под беседки кнут, резко хлестнул коня по боку. Этого только и недоставало. И тогда Смолкин мог сказать о Прянишникове: «Видели, как садился, да не видели, как ехал».
Да, они не видели, как мчался Прянишников на своём горячем чудо-коне. Серый в чёрных пятнах меринок, почувствовав незаслуженный резкий удар кнутом по боку, словно ужаленный, понёсся вскачь. Как ни тянул Прянишников вожжи, не мог справиться с конём. Спьяна не мог он выговорить «тпррру», да это и не подействовало бы. Конь летел. У торговых рядов трубицей колеса задел за деревянную тумбу. Что-то треснуло, и пролётка пошла боком. Против кладбища пролётка задела за камень, и Прянишников вылетел, при этом повредив себе ногу. Сажен двадцать волокло его на вожжах за разбитой пролёткой. Конь бешено мчался дальше не путём не дорогой. За околицей села от пролётки остались лишь обломки оглобель.
На другой день по селу, как живая газета, распространилась весть:
— Прянишникова лошадь расшибла, угодил в больницу…
Эти разговоры слышали и Чеботарёв с Суворовым, слышали и, переглянувшись, сказали один другому:
— Помолчим, Алёша.
— Придётся. Хвалиться, Терёша, тут нечем, да и, незачем.
— А я, Алёша, не ожидал, что так получится.
— И я тоже. Ну, здоров он, как бык, отлежится. Хорошо, что лошадь не изувечилась…
Обычно на комсомольские собрания Чеботарёв и Суворов ходили вместе. Собирались на берегу Кубины в бывшем волостном правлении. На столе в президиуме подмигивала коптилка, попросту называемая «волчий глазок». Белоруссов протяжно и сухо произносил вступительную речь, потом предоставлял слово поповичу Крещенскому для доклада «О международном положении». Длинный и бесцветный, как прошлогодний подсолнух, тот в молчаливом раздумье с минуту мотался из стороны в сторону, наконец начинал читать свой длинный конспект.