Терентий ответил вдумчиво, с расстановкой:
— Видишь ли, Дарья, Пилатов, конечно, прав, он понимает. Коммуна — это более высокая форма организации. Там общее имущество, общий труд, совместная жизнь. А у вас пока общий только труд. Оно и правильно будет называться — т о в а р и щ е с т в о…
— Ну и то не худо, — помолчав, согласилась Дарья, — товарищество, так и товарищество. А заработали мы не мало!.. Если, худо-бедно, продадим ленок по-дешёвке, как мы подсчитали, так и то можем купить ситцу и ластику аршин по сто с хвостиком на каждую работягу!.. На мой пай причтётся столько, что моему Николашке Копытину в два лета на барках столько не добыть. Вот тебе и ленок! — Дарья от восхищения похлопала ладонями по своим коленям и крикнула проходившей официантке:
— Голубушка, ещё кипятку, да чайной заварочки прибавьте! Пить так пить, на весь двугривенный…
— Где же твой Николай, уж не загулял ли? — спросил Терентий.
— Поди-ка, дам я ему загулять! Он у меня на старом базаре, около важни и буторовской магазеи, возы со льном сторожит. Столько людей понаехало, лошадей некуда ставить. Ярмарки восемь годов не было. Ну, и навалились из разных мест…
Дарья взглянула на старинные высокие часы, стоявшие в углу около буфета, спохватившись, сказала соседкам:
— Вы идите в общежитие, спите-отдыхайте, а я схожу погляжу, как мой Николашка возы караулит. Не сходишь ли и ты со мной, Терентий Иванович?
— А почему бы и не сходить…
— Только не торопись, — добавила Дарья, — мне после чаю сначала отдышаться, прохладиться надо, чтобы на морозе не простыть.
Дарья полюбила жизнь и к своему здоровью с некоторых пор, особенно после отравления грибами, стала относиться бережно. Одевалась она тепло, во множество невзрачных одежонок, и когда годы ей перевалили за сорок, она ещё больше раздалась в плечах, потому внешним видом своим напоминала огромный кочан капусты, про который в народе загадкой говорят: на нём семьдесят одёжек и все без застёжек. Не торопясь, Дарья спустилась по лестнице, будто выкатилась, на улицу. Терентий за ней.
Время было позднее. Над городом перемигивались звёзды. Ущербный месяц долго прятался за Прилуцким монастырём и едва освещал кубеноозерские деревни. Но когда деревни, видимо, заснули, месяц взошёл повыше и стал с любопытством рассматривать, что происходило ночью в городе. И ему было видно, в эту слегка морозную ночь, как Дарья и Терентий между палаток, ларьков, между возов со всякой снедью и рухлядью пробирались в льняной ряд, где среди сотен розвальней и длинных плетёных, каргопольских саней стояло пять возов льноволокна, охраняемых Копытиным. Добраться было нелегко: возы с мешками зерна, возы битой дичи — рябчиков, куропаток, мороженой рыбы; туши коровьи, свиные, заячьи; грибы сушёные, рыжики, солёные, кожсырьё, кожи выделанные, и, чего только не было в этой части базара! Распряжённые лошади стояли вплотную рядами, похрустывая, жевали сено и овёс. Несмотря на позднее время, свету на ярмарочных площадях, улицах и переулках было достаточно — горкомхоз не пожалел электричества.
Николай Копытин не заметил, как Дарья с Терентием подошли и остановились за возами. И как же он мог их видеть, когда сидел, скорчившись, на среднем возу и, подняв воротник, сладко дремал, а из кармана армяка предательски поблёскивало горлышко красноголовой раскупоренной бутылки.
— Ты что, окаянный, нализался?! — не вытерпев, крикнула Дарья и, подойдя, ткнула мужа в бок.
Копытин очнулся:
— Ах, Дарьюшка, для согревания выпил малость… — и, расправляя воротник, глуповато улыбнулся.
— Я тебе дам «малость»!.. — Дарья выхватила у него из кармана бутылку, посмотрела её на свет подвешенного на столбе электрического фонаря, — водки осталось ещё полбутылки.
— Ну, ладно, не пей только сразу. В меру грейся, а то перегреешься, уснёшь, лён украдут, или ещё хуже; лошадь уведут, чем отвечать будешь?! Кони-то у нас ведь не свои…
— Не украдут, — протянул уверенно Копытин, — за эти годы воры на убыль пошли.
Только теперь он заметил Терентия и, не снимая рукавицы, протянул ему руку.
— Ух, вездесущий, где ты его нашла-то?
— Да уж не в пивнухе, — задорно ответила Дарья, пряча бутылку в кипы льна.
— Да ты не прячь, не прячь, мы вот сейчас о ним на холодке допьём, — и Копытин внимательно покосился, примечая, куда Дарья прячет водку.
— Мне нельзя. Да я и непьющий, — отказался Чеботарёв. — У нас в учебном заведении за один только запах водки или первача могут влепить строгача.
— Ты ещё попрежнему складно говоришь? Это какого же строгача?.. — спросил Копытин.
— Строгий выговор.
— Во как! Людей-то настоящих растят да воспитывают. Так и надо! — одобрительно отозвалась Дарья. — Вот, Терентий Иванович, пять возов. Пощупай, ленок-то каков! Шёлк, настоящий шёлк! Длинный, ровный, мягкий, будто косы девичьи. Повыгодней да поскорей бы продать… Да закупить кое-что.