— Война с белогадами на севере закончена. Но борьба классов ещё впереди. Я перехожу на работу в прокуратуру и там, не жалея своих сил, буду укреплять завоёванную нами советскую власть. Где бы вы ни были, всюду укрепляйте наш советский строй. Будьте здоровы и бдительны!..
Крепко пожав руки бойцам, Клапышев вышел из казармы, провожаемый приветливыми прощальными взглядами своих бывших подчинённых.
До начала лета Терентий Чеботарёв служил в Архангельске. В досужее от службы время он просиживал в городской библиотеке. И, кажется, не было там таких книг, которые не привлекали бы его пытливого ума. С большой охотой он посещал бесплатные спектакли, устраиваемые архангельским отделением Всероссийского Союза актёров.
На задворках улиц, в захудалом помещении мрачного городского театра ставили водевили: «Жена напрокат», «Я умер», «Сказка о царе Археяне» и прочие водевили из дореволюционного репертуара.
Прошла демобилизация красноармейцев старшего возраста. Настала очередь отпускать домой добровольцев.
В ликвидационной комиссии военного комиссариата Терентий заявил, что он хотел бы ещё послужить.
— Послужишь, когда дойдёт очередь твоего призыва, — хмуро отозвался усатый комиссар. — А впрочем, не погодишься ли ты делопроизводителем к начканцу, — грамотный?
— Конечно, грамотный, — бойко ответил Терентий.
— Красиво писать можешь?
— А как же? Пишу неплохо.
Комиссар позвал начканца. Лысый, с тусклыми глазами, в военном обмундировании из английского сукна, хлопотливый начканц увёл Терентия к себе в кабинет и, подав ему лист чистой бумаги, предложил написать автобиографию.
— Мне не случалось писать такое; как начать и как кончить? — нерешительно спросил Терентий.
— Ах, вот оно что! Ну, изложи описание собственной жизни, — предложил начканц и недоверчиво посмотрел на медлительного, как показалось ему, и совсем неразвитого деревенского парня.
— Понятно, — ответил Терентий, — учитель как-то задавал мне такой урок в школе, в третьем классе, тогда я тоже писал ему про свою жизнь, — не поднимая глаз на начканца, ответил Чеботарёв.
— Ну, вот, тем более, — холодно и безнадёжно проговорил начканц и подумал: «Сыроват ещё паренёк, сыроват…».
Присев к уголку стола, Терентий не спеша, как когда-то на уроке чистописания, начал выводить заглавие: «Автобиография с описанием собственной жизни».
Начканц, взглянув через плечо на труды Терентия, сказал:
— Не старайся, голубчик! Учиться ещё надо, а в канцелярию с таким почерком ты никак не подойдёшь…
Терентия направили в распоряжение штаба терполка.
Там была невероятная сутолока. На третий день в штабе терполка дали ему направление — в «Рабсилу».
В «Рабсиле» служащие были отгорожены от посетителей дощатым барьером. На барьере натянута проволочная сетка. У окошечек без конца толпились безработные. Они получали наряды на временную работу.
Терентий приходил сюда несколько дней подряд и, не вытерпев, потребовал от своего бывшего начальства литер на проезд по железной дороге до Морженги, самой ближней станции от его родной, но отнюдь не привлекательной Попихи.
Кончилась война с интервентами и белыми генералами.
Советская Россия стала выпрямлять могучие плечи, приниматься за мирный труд.
Люди освобождались от армейской службы. Рабочие и землевладельцы возвращались на заводы и поля, от которых успели отвыкнуть, но и стосковались по ним, хотели работы нужной и полезной.
В годы мировой и гражданской, беспрерывной, почти семилетней войны много убыло мужиков в деревнях. Женщины — преобладающее население деревни — заменяли мужчин на всякой работе: на пашне, на рубке леса, отбывали общественную трудповинность, работали на перевозке грузов и даже рыли окопы.
В тихой, серенькой Попихе все обитатели ждали конца войны, наступления лучших времён. Чеботарёв Михайла, пока тянулась война, бродил из избы в избу и убеждал домохозяек и стариков:
— Не ждите добра от этой власти, нескоро всё изменится к лучшему: царь-батюшка и его наследник сделали в тюрьме подкоп и убежали из Сибири в Америку. Белые нас заберут, снова царь воссядет…
В разное время у Михайлы со двора увели трёх коров на базу упродкома, четырёхлетнего жеребца для конной армии реквизировали.
От сына Еньки долго не было ни слуху, ни духу. Может, в плену, может — убит, или без вести пропал. Старуха-тётка Клавдия часто гадала о Енькиной судьбе, да так, не дождавшись его, и умерла.
К концу гражданской войны Енька вернулся в отчий дом. Усталый, осунувшийся, обросший рыжей бородой, совсем не похожий на себя, хмурый и злой.
Михайла долго в недоумении глядел на сына:
— Подменили тебя там, сынок, что ли?.. Какой ты стал дряхлый да гнусавый.
— Эх, тятя, тятя, — тяжело вздохнул Енька, — да, кажется, подменили…
— Похудел-то ты как. Ну, ладно, дома как-нибудь поправишься. Сравняешь нос со щеками. Завтра же для тебя тёлку заколю, отъедайся…
— Там видно будет, — усомнился Енька, — поправлюсь, а либо и нет, хвороба какая-то сердце сосёт. Поди-ко и харчем меня не поправить.