В избу вошла Енькина жёнка Фрося. Сразу и не узнала своего мужа. Сидит кто-то смуглый, чахлый на лавке и голову повесил. Взглянула Фрося мимоходом и поздоровалась с Енькой, как с чужим:
— Здравствуйте, добрый человек…
— Да ты что, невестка, с ума сошла? — удивился Михайла, — ты что, своего супруга не узнала?
— Батюшки-светы! — всплеснула Фрося руками и бросилась к мужу на шею. — Енюшка, ты ли это? Кожа да кости. Слава богу, хоть такой вернулся…
Отмахнулся Енька от ласковых объятий супруги, задумчиво облокотился на свои колени и спросил:
— Хорошо ли вы тут без меня жили?
В пятистенной избе всё было как-то не так, по-иному: за верстаком сидел один лишь сильно постаревший Михайла.
— Да как сказать, худенько жили, — горестно отозвался он на вопрос сына, — общипала эта власть малость. Тётка Клаша отдала богу душу и тебе велела долго жить. Терёшка вот из комбеда ушёл добровольцем, и будто бы его за Няндому на север воевать увезли. Подмастерьев ныне не поряжаю. Упаси бог теперь чужих людей держать. Грех один и разорение. Сестры твои редко у нас бывают и, по всему видно, живут тоже нехорошо. Тесть твой притаился со своим богачеством и ждёт каких-то перемен к лучшему. А ты как? Что-то от тебя долго-долго весточки не было?..
— Не имел шансов писать из плену, а теперь, как видите, насовсем домой явился, — лениво отозвался Енька и начал нудно рассказывать. — Воевать мне в гражданскую не пришлось. Сразу штык в землю и в плен подался; с чего, думаю, православную кровь проливать?! Генерал Шкуро тогда на юге объявился. Взяли меня в плен его солдаты. Многих наших шомполами секли, шашками рубили. Я же остался, слава богу, невредим. Сдали меня на станции Чертково одному отставному казачьему офицеру на поруки. Жил я у него в прислужниках вроде денщика. Ждал этот отставной офицер, когда Деникин в Москву въедет, да не дождался. Не въехал Деникин — ворота оказались узки. Погнали тогда красные белых всё дальше и дальше. Отставной офицер стал утекать, а я за ним. Затесались мы далеко-далеко на врангелевский тыл к самому Чёрному морю. Думали, там отсидимся. Да где тут. Сильно красные опять напёрли. Мой хозяин проскочил на пароход — да за границу, а я вот так и остался. Не за границу же мне бежать стало, туда и без меня немало нашлось охотников. На пароходе такая была давка — ужас! Все богачи украинские, крымские и разных городов от большевиков бежали. Вышли в море корабли с буржуями и генералами, на прощанье постреляли по городу со злости, а потом и след их дымом заволокло…
Долго и невесело рассказывал Енька о себе, а слушать было нечего.
Заглядывали к Еньке соседи послушать про его мытарства на фронте и в плену, да так и перестали ходить, ничего интересного не допытавшись.
После весенней распутицы обсохли просёлочные дороги. Михайла ездил на дальнюю пустошь за пучкаса, разыскал там спрятанный в сеновале, уцелевший от реквизиции, тарантас на железном ходу и привёз его благополучно к дому — себе и сыну в утешение.
— Кончилась война, наше остальное добро большевикам теперь не понадобится, — успокаивал себя Михайла.
Однажды летом Енька приехал в село по своим делам и оставил лошадь на привязи около бывшего никуличевского сада, где ещё до той поры стоял вылитый из бронзы памятник царю Александру II.
В тот день вернулся в волостной комиссариат демобилизованный Терентий Чеботарёв. В военкомате записали его фамилию в толстую книгу и спросили домашний адрес, на что Терентий ответил:
— Нет у меня пока адреса и пока не знаю, куда мне податься.
Потом он долго бродил по селу, не встретит ли кого из знакомых. В саду за отрадой, около царского памятника на лужайке лежали и сидели измождённые женщины и несколько тощих оборванных детей.
— Кто вы такие? — проходя мимо, участливо спросил Терентий.
— С Поволжья, голодающие, — протяжно, почти по складам ответила одна из костлявых женщин.
— Помоги, гражданин! — протянула другая, точно восковую, пожелтевшую руку.
— Рад бы, да нечем. В мешке у меня, кроме кое-каких книжек, ничего не осталось. Сегодня сам последние крошки доел, — признался Терентий.
Он посмотрел на суровое с бакенбардами застывшее в бронзе лицо императора и, внизу на постаменте прочёл надпись:
Ниже:
Вес 16 пудов».
Усть-Кубинская буржуазия — Никуличевы, Ганичевы, Круглихины, Кочины, Пенькины и другие господа — до революции охотно отмечали всякого рода юбилеи. В 1911 году, в день пятидесятилетия отмены крепостного права, они воздвигли этот памятник на средства, собранные с населения.
Терентий поднял валявшийся под ногами ржавый гвоздь и к надписям на памятнике царю нацарапал крупными буквами вразброд: