— Неужели не знал такого слова? — удивился Михалыч.
— Я-то, может быть, и знал, но откуда у тебя такие познания?
— У докторов нахватался. Три дня учил. А тут, слышь, Сань, приходит наша местная фельдшерица укол делать месяца два назад и между прочим спрашивает: что вас беспокоит, молодой человек? А я возьми, да и ляпни: беспокоит меня, сударыня, говорю, атриовентрикулярное отверстие. И что ты думаешь, она ладонью по моей жопе похлопала и говорит: «Нормальное отверстие, Михалыч, грех жаловаться в твоем-то возрасте». Сделала укол и ушла.
Сашка молчал.
— Не смешно? — спросил Михалыч.
— Смешно, но не очень.
— Сань, ну скажи ты что-нибудь. Ну, такое, чтобы вроде как бы по-научному, но в то же время чтобы можно было хоть какой-нибудь далекий смысл уловить.
— Зачем тебе? — Сашка впервые за вечер улыбнулся.
— Надо. Для высокообразовательного словозапаса, — «завернул» «придумковатую» фразу Михалыч.
— Не знаю, — смутился Сашка. — Например, ну, например. А хочешь, я скажу, как называлась моя курсовая за прошлый год?
— Курсовая — это?
— Курсовая — это большое сочинение на заданную тему, — помог ему Александр.
— Понял. Не дурак. Ну и как же?
— Курсовая называлась так. — Сашка остановился, поднял вверх левую руку и стал пальцем «отбивать» каждое слово, как будто сам себе дирижировал: — Запоминай: «Психофизиологические методы экстренного восстановления работоспособности в период форсированных нагрузок в условиях субтропического сезона дождей».
— Мама родная! — Михалыч театрально схватился за голову. — Никогда бы не подумал, дорогой Александр Сергеевич, что ты можешь вот такое загнуть. А на вид — деревня. Тоже нужно записать. — Он вдруг замер на несколько секунд, осененный какой-то догадкой. — Так это что ж получается — сочинение про то, как нужно «расслабляться» охотникам за обезьянами в то время, когда долго идет дождь?
— Типа того. — Сашка, по всей вероятности, был удивлен. — А ты, Михалыч, на вид — тоже деревня.
— Извините, какой есть. В университетах мы не кончали, — пошловато пошутил он и поклонился извинительно.
В это время я почему-то очень явственно представил себе Сашку в джунглях, в одежде шамана, с огромным бубном в руках, вокруг него — мужики в камуфляжных костюмах и с винтовками, а чуть в стороне убиенные обезьяны со скрещенными лапками на животах. И ливень, и звуки бубна — бум-бум-бум.
— Сань, а тебя Родина-мать за такие сочинения скоро позовет, — сказал Михалыч после непродолжительной паузы.
— Куда позовет-то?
— Куда, куда. Куда-нибудь. — Михалыч неопределенно махнул рукой в сторону: — Что-нибудь «форсировать». Или, например, вызовут тебя и скажут: «Вот тебе, Александр, твое сочинение, поезжай-ка ты, милый друг, в какую-нибудь Никарагуа и привези двух живых обезьянок для Московского зоопарка. А мы тебе за это потом медальку дадим и маленькую квартирку недалеко от Кремля».
— И бубен в руки, — вдруг не к месту сказал Сашка.
— Бубен-то зачем? — очень серьезно спросил Михалыч.
— Для экстренного восстановления работоспособности, — как на экзамене, ответил Сашка.
К этому времени они были уже возле бани. Перед входом в предбанник Михалыч остановился и повернулся к Сашке:
— Ну что, бубенист, диалог закончим потом. — В слове «диалог» он сделал вычурное ударение на «а». — Пойди, погрей свои бубенчики, может, пригодятся когда.
Ничего не ответив, Сашка ушел в парилку.
Войдя в предбанник, Михалыч посмотрел на лампочку, потом на алюминиевый тазик, потом на голову гуся, торчащую в бревне, сел на чурку, потянулся рукой к голове и, глядя в стеклянные глаза, сказал: «Ну что, Митя, скучал без нас? А мы с „родственником“ в театр ходили, однако. А Родина-мать все же позовет его. Вот попомнишь мое слово — позовет. А самое смешное — он будет гордиться тем, что позвали именно его. Ну, все, брат, прощайся с телом, пойдем предавать тебя земле».
Михалыч повернул гусиную голову глазками вниз, встал и медленно вышел из предбанника.
Из парилки не доносилось ни звука.
И, возможно, эта тишина серьезно обостряла мой нюх — я не только чувствовал запах маленькой ветки полыни в большом березовом венике, но даже явственно представлял, где, в каком углу лежит этот веник.
Сашка, наверное, спал, потому что меня тоже клонило в сон.
Вернулся Михалыч, заглянул в парилку, молча, захлопнул дверь и снова уселся на свой чурбан.
