Я давно задавал себе вопрос: как может сниться то, чего ты раньше никогда не видел? Другое дело — можно увидеть то, что произойдет завтра, — это даже как-то более реально и объяснимо. Почему, например, мне приснилась девочка лет шести, в незнакомом городе, под окнами высокого дома. Было лето, жара, шел «куриный дождь». Девочка стучала мячиком по асфальту и почти пела: «Я знаю пять имен девочек — Маша, Даша, Надя, Катя… Сюзанна!». Она поймала мячик, прижала к груди, подняла голову, посмотрела сквозь дождь куда-то в небо и крикнула громко, как только могла: «Сюза-анна!». Как будто хотела докричаться до какой-то Сюзанны, которая была где-то далеко-далеко, возможно, не только в пространстве, но и во времени. И мне почему-то показалось, что эта неизвестная Сюзанна была очень похожа на девочку с мячиком, но уже почти взрослая, она была на балу и кружилась под флейту в белом-белом платье, в огромном зале с мраморными колоннами.
В это время на балконе третьего этажа появилась мать юной «артистки» и крикнула: «Зинка, етить колотить, сколько раз говорить — иди домой, какого черта мокнешь!» Произошедшее далее, вообще не поддается никакой логике — очень громко скрипит дверь, и на соседнем балконе появляется Сашка, он в одежде шамана и с бубном в руках.
На этом месте я проснулся — Михалыча уже не было в предбаннике, а Сашка в этот момент перешагивал порог парилки. В руках у него был тазик с двумя ручками, а мне спросонья показалось — бубен.
Тазик был повешен на гвоздь, где и висел раньше, и мы отправились в дом.
Большая комната деревянного дома почему-то сразу напомнила мне детскую сказку «про медведей»: грубоватая мебель, две двери — через одну входят и выходят, другая — в соседнюю комнату, на ней — огромный кованый крючок. Сама дверь сделана из толстых досок. Немного в стороне от большой русской печки — массивный стол на тяжелых «ногах». На столе — бутылка водки и нехитрая деревенская закуска. И еще — в доме «ужасно» пахло яблоками.
Откуда-то из-за печки появился Михалыч и протянул Сашке одежду:
— На-ка, смени камуфляж. Я уверен — Боря, возвращаясь от пожарников, мимо моего дома просто так не пройдет. И тебя еще раз спросит, зачем ты в простынях к его колодцу приходил.
Сашка ушел переодеваться в дальний угол.
— Наш гусь созреет только часика через два, — продолжал Михалыч. — «Гусь с веником» — блюдо экзотическое, под него можно выпить ведро водки. Но мне уже нельзя, а ты еще не научился. Поэтому этот пузырек, — он повертел бутылку в руках, — мы можем одолеть только с Бориной помощью.
Переодевшись, Сашка прошел через всю комнату к зеркалу, висевшему между двумя окнами. Он был в офицерском галифе и кителе старого образца. Поправив прическу и глубоко вздохнув, повернулся к деду:
— Михалыч, ты бы мне еще гренадерскую форму выдал и вывел в люди — тогда бы точно вся твоя деревня меня запомнила.
— Твоя деревня, дорогой, а не моя, — уточнил Михалыч. — Ты здесь родился. Мать твоя здесь похоронена. — Он разлил по стаканам водку. — Давай выпьем за нее, хотя бы символически.
— Сколько мне было, когда меня отсюда бабка увезла? — спросил Сашка. И сам себе ответил: — Два года.
— А могилы предков, между прочим, грех забывать. — Дед жестом пригласил парня присесть.
— Михалыч, шесть тысяч километров, как-никак.
— Память километрами не меряют.
— А чем же?
— Не знаю чем, но не километрами. — Дед еще раз повторил свой жест. — На мои-то похороны приедешь, надеюсь?
— Не знаю. — Сашка присел на большой деревянный стул.
— А я бы на твои приехал.
— Спасибо. Обрадовал.
— Ну, нет у меня другой одежды, — оправдывался Михалыч. — Понимаешь, нету-у.
— И письмо твое странное. — Сашка встал и ушел к входной двери, возле которой на гвозде висела его «походная» сумка.
Вернувшись к столу с листочком в руке, он стал громко читать, как будто его собеседник плохо слышал: «…Пишет тебе человек, который очень хорошо тебя знает. Обязательно приедь. Мне нужно многое тебе рассказать. Мне нужно передать тебе отцовского коня».
— Стоп! — остановил его дед. — Мне нужно выпить. — Он взял стакан, встал, сделал два глотка и поставил стакан на прежнее место. — Теперь читай.
— Все. — Сашка развел руками. — Конец. Дальше только адрес, куда ехать. Полный бред. Признайся, Михалыч, с будуна писал?
— Нет, совсем наоборот. Мне после инфаркта будуны противопоказаны. Теперь я пью символически, и все остальное — тоже символически. И живу осторожненько — как бы символически. — Он бездумно смотрел на стакан и говорил тихо, как будто разговаривал именно с этим стаканом. — Я сейчас, можно сказать, похож на детский велосипед, на который кто-то сдуру поставил мотор от мотоцикла, — на вид вроде можно ехать, а поедешь — рассыплется на ходу.
— Стоп! — остановил его Александр.
Мне даже показалось в этот момент, что это слово Сашка произнес голосом самого Михалыча.
Дед перевел взгляд со стакана на собеседника: «Сань, в самом деле, здоровья нет вообще. Три дня назад на кладбище от лопаты такая задышка прихватила — чуть в яму не упал».
