— Все! — Борис стукнул ладонью по столу. — С меня хватит. На десять лет вперед хватит. — Он вскочил, схватил Оксану за руку и потянул ее к выходу — она покорно пошла следом.
— Вот так вот мы и живем, — сказал Михалыч после очень долгого молчания. — На сегодня, наверное, в самом деле, хватит. Пора спать. Даст Бог день… Кстати, про гуся мы окончательно забыли. Придется завтра взять его с собой в тайгу.
— В тайгу? Мы же утром собирались на кладбище.
— Через кладбище мы и пойдем. А в тайгу нужно обязательно. Есть одно место — только там ты сможешь все понять — и про коней, и про волков, и почему я свою хату сжег. Страшная, между прочим, картина, когда горит дом в доме.
— Тихо, — шепнул Сашка и на секунду замер, приоткрыв рот. — Кто-то ходит под домом.
— Борис, кто же еще? — спокойно ответил Михалыч. — Забыл что-нибудь. Или Оксану убил по дороге.
— Ну и шуточки у тебя.
В это время скрипнула дверь, и на пороге появился Борис. Он быстро прошел к столу и остановился за спиной у Михалыча.
— Где Оксана? — спросил Михалыч, не поворачиваясь.
— Михалыч, прости меня, я сегодня был неправ. Не обижайся. Исправлюсь.
— Где Оксана? — повторил Михалыч.
— Я специально вернулся, чтобы извиниться. Даже хотел спеть твою любимую. — Он сел на свободный табурет, на котором еще недавно сидела Оксана, и ударил по струнам: «Из Монголии, где повсюду пески, едут мальчики, а в душе — старики…».
— Хватит! — Михалыч встал, вырвал из рук Бориса гитару. — Где Оксана?
— Ну-у, я. Ты меня, кажется, только что испугал. За что? — Борис осторожно потянул на себя гитару.
— Я тебя еще не так напугаю. — Михалыч отпустил гитару и взял в руку вилку. — Если ты ее… Если… — Он пытался подобрать нужные слова и не смог.
— Если я ее убил, ты хочешь сказать? — Борис до дебилизма изменил лицо и покачал головой.
— Да. Именно так. — Михалыч зачем-то посмотрел на цепочку, прикованную к гитаре, и добавил: — Если, не дай Бог, это произошло — вот эту вилку я воткну тебе в горло.
Маска «дебила» медленно сползла Борису за пазуху, слегка приоткрыв ему при этом рот — и он снова превратился в почти нормального:
— Дед, ты что, как ты мог такое подумать? Да она меня сама послала извиниться. Хочешь, я позову ее?
— Нет. — Михалыч сел.
— Как ты мог такое подумать? — повторил Борис.
— Вот так и мог. Сам ревновал — знаю, сколько в этом может быть дури. К тому же, если под «наркозом». Все, пора спать.
— Спасибо. Извините. — Борис встал. Протянул Сашке через стол руку. — Прости, если что не так. Ухожу. — Обойдя Михалыча, он пошел к выходу.
С вилкой в руке Михалыч пошел следом, на расстоянии позвякивающей цепочки, и вышел вместе с ним из дома.
Через несколько минут он вернулся. Дойдя до стола, остановился и, обнаружив вдруг у себя в руке вилку, швырнул ее под печь.
— Нервы ни к черту, — сказал он. — Давай спать, Александр. Ты здесь, — он показал двумя пальцами на диван под стеной, — а я там, с «волком». Утро вечера мудреней.
Сашка молчал.
— Ну, что не так, Саша, что? Находясь под большим впечатлением, мы, советские комсомольцы…
— Не надо.
— Ну, извини. Про такое в твоих учебниках не пишут?
Сашка молчал.
— А-а-а, — догадался Михалыч, — ты думаешь, наверное, что я Бориса замочил?
— Думаю, — признался Сашка.
— Не думай. Там все хорошо. Боря скоро сам замочит… кончик и успокоится. Вот и вся психология, брат. Чисто по Фаренгейту.
— По Фрейду, — поправил Сашка.
— Может, и по Фрейду. — Михалыч задумался. — Кстати, студент, запомни, когда будешь очередное сочинение про обезьян писать, «образование» лучше всего остается в голове, когда воюешь на чужой территории.
— И когда радио слушаешь, — добавил Сашка.
— Да. Правильно, — согласился Михалыч.
— Кстати, про обезьян. Знаешь ли ты, например, что, когда у обезьяны умирает детеныш, проститься приходят все ближайшие родственники, вплоть до двоюродного дяди?
— Нет. А хоронят как? Закапывают?
— А вот этого я не знаю, — признался Сашка.
— Узнаешь — напиши письмо, очень даже интересно. — Михалыч как-то тихо и странно ушел в другую комнату, как будто письмо нужно было адресовать именно туда.
Когда был выключен свет и Сашка улегся на указанный «диван», в доме стало тихо.
Я лежал в углу и по «косточкам» перебирал последние события: колодец, Борис, Оксана, деревянный конь, яблоки. Слишком уж много для одного дня, может быть, даже больше, чем с Анной Антоновной за последние пять лет (сейчас мне даже кажется иногда, что я месяцами не выходил из дома — и ничего не видел, и самое интересное, что я не страдал от этого). Хотя любое мало-мальски значительное событие, увиденное со стороны, в конечном итоге заставляет больше думать о себе, чем о тех, кто был в «главных ролях»:
— А как бы я поступил на его месте?
— Что бы я ответил?
— Смог ли бы я простить?
— Смог бы воткнуть вилку в горло, конечно же, при одном маленьком условии — если бы был человеком.
И еще как-то совсем осторожно стал «проклевываться» вопрос: про какую это собачку говорил Гоша? «Не надо меня обижать, потому что я помру скоро — потому что собачка моя уже померла».
— Какая собачка?
— Почему я не помню ее, хотя много раз встречался с Гошей?
