— Как звали собачку?
— Была ли она вообще?
— Может, эта собачка была похожа на меня, а Гоша мог ее видеть?
— Ну что за жизнь, разве это жизнь — ни спросить, ни ответить, ни в гости сходить, ни «чирикнуть» кому-нибудь подобному ласковое слово. Лет сто хочу кому-нибудь анекдот рассказать про корову — и не могу. Он аж попискивает во мне каждый день — на «волю» просится, а я не могу его отпустить. Разве это жизнь?
— Михалыч, муть ты мутная, галифе ты штопанное, одиночка ты одинокая, расскажи, пожалуйста, про Гошину собачку. Расскажи, пердун старый. «Пожалуйста» — волшебное слово, между прочим…
— Саша! Родственник ты мой ненаглядный, любимый внук моей любимой бабушки, психолог ты наш неоперившийся, девственник ты наш впечатлительный, неужели тебе самому неинтересно, какая собака была у Гоши. Не спи! Встань! Пойди, спроси у Михалыча про собаку. Не спи. Встань. Спроси. Я тебе тоже помогу когда-нибудь. Правда, не знаю как, но буду стараться…
И вдруг скрипнул диван, Сашка перевернулся несколько раз с боку на бок и встал.
— Ну, неужели пойдет и спросит?
— Неужели мы думаем «параллельно» или «перпендикулярно»?
Но Сашка не пошел в «комнату с конем». Он включил свет, нашел под печкой брошенную «родственником» вилку, повертел ее в руках и положил на стол. А потом вообще вышел из дома.
Я принципиально не пошел следом. Это был своего рода протест (он не спросил — я не пошел). Конечно, ощущение того, что я что-то нарушаю, было, но недолго, потому что он очень быстро вернулся.
Оставив у порога свои резиновые тапочки, он почти неслышно подошел к двери, за которой спал Михалыч, слегка задумался, постучал в дверь и дернул ее на себя.
— Родственник, спишь?
— Да!
— Спросить хотел.
— Спроси.
Сашка перешагнул порог и захлопнул за собой дверь — большой железный крючок дважды «клюнул» дверную доску и замер и вдруг навел меня на странные размышления: если дверь открывается наружу, зачем вообще крючок с этой стороны. Другое дело замок — чтобы кто-то не вошел туда, или крючок с той стороны — тоже понятно. Но если с этой — значит, его назначение не выпускать кого-то из комнаты.
Между тем голоса за дверью частично оторвали меня от этих размышлений.
— Раньше я быстро засыпал — закрою глаза, представлю, что я маленький, что на качелях, и начинаю раскачиваться — раз-два, три-четыре — и в сон. Сейчас все не так — то девочка вместо меня придет, то качели только скрипят и не раскачиваются. А недавно сам Сталин приходил. Такого же роста, как я, — который мальчик, а сам — старый. Качели помогал раскачивать. Было так страшно, что проснулся, не успев заснуть. Глаза открыл, а здесь еще хуже: тот же маленький Сталин на вот этом деревянном коне — скрип-скрип.
— И что потом?
— Потом я стал кричать, чтобы себя в нормальное состояние вернуть.
— А Сталин?
— А Сталин слез с коня и ушел.
— По-английски, не простившись? Ха-ха.
— Сань, не смешно. Спрашивай, что хотел спросить, только не хахакай, а то я совсем нервничать начну. Чем глубже в душу — тем больше ха-ха. Проживи еще лет пятьдесят, потом поковыряйся в себе — обхохочешься.
— Извини. Я не хотел тебя обидеть.
— Ладно, будем считать — не успел. Спрашивай, ну-у. Про Бориса? Борис, я думаю, уже спит. Про крючок, который не с той стороны?
— Про какой еще крючок?
— Ладно, крючок тоже проехали. Что еще?
— Я хотел про Гошу спросить. Точнее, про его собаку, которая сдохла.
— Померла, — поправил Михалыч, — он сказал: «Померла».
— Тем более.
— Странный вопрос. Могу подумать даже, что ты меня в чем-то проверяешь.
— А я еще ни о чем и не спрашивал, — ответил Сашка.
— А спрашивать-то не о чем. Не было у него никакой собаки. У него вообще ничего не было, кроме палки с колесом. Жил у тетки, спал на лавке, ел все, что подадут. Ну, спрашивай, что узнать хотел.
— Уже не хочу. Если собаки не было — и спрашивать не о чем. Так, какая-то «блуждающая» мысль родилась случайно. Извини, Михалыч, спокойной ночи.
— Сань, слышь, а правда, что у каждого из нас есть блуждающий нерв?
— Правда, только давай про это — завтра. Спокойной ночи.
— Я-то думал, ты спать не хочешь, или тебе страшно в чужом доме. Придумал какой-то левый вопрос, чтобы просто поболтать.
— Спокойной ночи, Михалыч.
— Спокойной ночи, Саша.
Сашка вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь, выключил свет и лег.
По всей вероятности, если бы он оставался в доме один, он бы, наверное, сегодня не выключил свет.
Происходят какие-то странные вещи, которые не поддаются объяснению: он все-таки пошел и спросил про собаку, не понимая зачем, в то же время ничего не понял про крючок, про который говорил Михалыч и про который «думал» я. Если из этой цепочки вычеркнуть меня, может быть, он также пошел бы к Михалычу и также спросил про собаку? В то же время — на кой черт ему эта собака?
