А может быть, меня вовсе нет? Есть они, люди. Деревянный волк — тоже есть. А меня нет! Как же это — нет? А кто же тогда просил: «Саша, не спи! Встань! Пойди, спроси у Михалыча про собаку»? И Михалыч не мог просить его пойти к самому себе. Ужасно все запутано — так можно и до конца дней своих не понять, кто ты, зачем «здесь» и как долго продлится это «удовольствие». Обидней всего, что деревянный волк есть — а меня нет. Я — никто, а он — волк. Как говорят художники, от такой глубины можно и «белочку» поймать. Пожалуй, пора спать — сейчас пойду к Михалычу на «качели», сяду рядом. Раз-два, три-четыре. Только где они, эти качели? Михалыч, где же твои качели? Скрипни — и я пойду на скрип. А если встречу там мальчика с усами, я скажу ему: «Товарищ Сталин…».
Впрочем, я ничего ему не скажу, потому что я не умею говорить…
По всей вероятности, Михалыч не спал в эту ночь. Он встал, когда в доме было еще темно, но рассвет был уже где-то рядом, и, наверное, поэтому казалось, что каждым движением своим он разгоняет застоявшуюся за несколько часов темноту.
Сашка спал в позе неродившегося человека (он так и не успел ни раздеться, ни залезть под одеяло).
Михалыч собирался в дорогу. Он несколько раз выходил из дома и возвращался с чем-нибудь в руках.
Кирзовые сапоги, пара шерстяных носков, брезентовая ветровка, ружье, рюкзак с гусем и термосом, фонарик — все эти вещи уже начинали ждать, лежа на полу перед диваном, когда ж проснется «мальчик».
А мальчик проснулся только после того, как «дедушка» несколько раз специально звякнул тарелками и кашлянул в кулак…
Всю дорогу от дома до кладбища они молчали, как будто несли кого-то хоронить. Может быть, они о чем-то и говорили у могил Сашкиных родителей, но я не слышал, потому что остался ждать их у входа на кладбище, возле зеленых деревянных ворот. Не помню, кем, когда и почему мне было запрещено посещать места, где человеческие тела предают земле. Несколько раз я пытался нарушить это табу и даже бродил возле свежих могил — но так ничего и не понял. И никто меня за это никак не наказал. Единственное, что осталось после этих безнаказанных нарушений, — ощущение того, что тебя просто придумали. Вдохнули какую-то жизнь, какие-то «можно» и «нельзя», а потом забыли — «живи», как хочешь.
…От кладбища до реки они шли молча: Михалыч — впереди, Сашка — сзади; и оба почему-то очень часто оглядывались, как будто следом шел кто-то третий.
Лодка Михалыча была прикована цепью к торчащему из земли куску вагонеточного рельса.
— Я помню эту железяку, — сказал Сашка, когда Михалыч отделил цепь от рельса.
— Ты не можешь ее помнить, — ответил он.
— Почему?
— Потому что зимой здесь ты быть не мог, а летом тебе было всего полтора года.
— Я помню, — повторил Сашка.
— Хорошо. Согласен. Помнишь. Только таких железяк по берегу — сотни, почему ты запомнил именно эту?
— Не знаю. — Сашка опустил голову.
— Ну, не расстраивайся, может быть, ты и в самом деле ее помнишь. Проверить это невозможно. — Михалыч залез в лодку, снял рюкзак, затянул на борт цепь и взял в руки весло.
— Ну-ка, братки, толкните судно! — крикнул он, обращаясь неизвестно к кому во множественном числе.
Сашка послушно вошел по колено в воду, «толкнул судно» и неуклюже забрался в лодку.
Михалыч еще слегка поработал веслом, положил его на дно лодки и перебрался к мотору.
— Речной ветер очень хорошо прочищает мозги, — сказал он. — Можно не только эту железяку вспомнить, можно вспомнить, например, какая тучка висела над рекой, когда ты запоминал эту рельсу.
— А я и без ветра вспомнил, — ответил Сашка. — К этому рельсу была привязана большая зеленая лодка с какой-то кабиной от машины — типа маленького катера. И еще — белой краской по зеленому было что-то написано на борту.
— Да, было, — подтвердил Михалыч. — Было написано имя «Тоня». Скажи, как все запутано, а если бы не вспомнил ты, и я бы эту лодку никогда не вспомнил…
Этот разговор они продолжили после нескольких часов «прочищения мозгов речным ветром» — на другом берегу, километрах в сорока от деревни.
— Хозяина лодки звали Артур, — сказал Михалыч, присаживаясь на большой камень. Задумался, посмотрел куда-то далеко через речку, потом на Сашку, который с ружьем в руке остановился рядом. — Присядь, — добавил он, — организм нужно заземлить после воды. И пойдем. Минут двадцать ходу.
— Хозяина лодки звали Артур, — повторил Сашка. — И что дальше?
— Если неинтересно, могу не рассказывать.
Сашка промолчал.
— Сань, думаю, что в старости ты будешь очень тяжелым человеком. — Михалыч поднялся с камня, забрал у Сашки ружье и медленно пошел от лодки к деревьям.
Сашка шел сзади.
— И родственники от тебя откажутся, и жена сбежит, — бубнил себе под нос Михалыч, — и дети будут неправильную маму любить больше, чем тебя правильного…
Сашка обогнал Михалыча и преградил своим телом дорогу.
— Не надо меня программировать, — сказал он. — Не пойму, чего завелся? Родственники, жена, дети, нет у меня никого — ни родственников, ни жены. Одна бабка — и та двоюродная.
