— Я думал, что ты не слышишь, — наивно оправдался Михалыч, обошел Сашку, сделал несколько шагов к упавшему дереву, снял с плеча ружье и снова присел. — Видишь — здоровья нет. Организм очень долго от лодки отходит. А ты не понимаешь — гонишь, как на расстрел.
— Рассмешил! Я — тебя на расстрел. Сам увел меня в тайгу, сам взял ружье, — Сашка сел рядом, — сам вторые сутки не можешь рассказать о главном, сам прикинулся родственником, сам все заплел.
— Сань, не нуди, а, — попросил Михалыч, — все заплетенное через полчаса расплетется.
— Сомневаюсь, — ответил Сашка. — Скажи, зачем, например, тебе ружье? Мы что, на охоту идем?
— А может, я, как настоящий воин, хочу помереть с оружием в руках.
— И в галифе, — добавил Сашка.
— Ну, итить-колотить, пристал к моим галифе. Мне что, в тайгу нужно было в трусах идти? Ну не к чему больше прицепиться. И шуточки твои какие-то женские.
— Женские? — хмыкнул Сашка. — А какие же тогда — мужские?
— Мужские, ой-ё-ёй, — выдохнул Михалыч, — мужские — это когда начинаешь сомневаться, шутка это или правда, смешно тебе или страшно. — Он медленно встал, взял в руки ружье, взвел курки. — Ну, например, послушай мою шутку. Только предупреждаю: не делай резких движений — могу не понять.
Сашка медленно поднял голову и посмотрел Михалычу в глаза.
— Страшно? — спросил Михалыч шепотом.
— Немного, — так же тихо ответил Сашка. — Только я не понял — в чем шутка?
— Так я ж еще не шутил, хе-хе. — Дед зачем-то отошел от парня на несколько шагов и продолжил: — Так вот, слушай шутку. Заманил я тебя в эту глушь, браток, чтобы в конце жизни хотя бы рассчитаться с твоим папашкой за ту ночь, когда я под его стволом яблоню рубил. До сих пор не понимаю, зачем рубил… — И после очень долгой паузы добавил: — А теперь можешь что-нибудь сказать.
Сашка молчал.
— Страшно? — вторично переспросил Михалыч и слегка приподнял ствол.
— Все равно страшно, — признался Сашка.
— Почему — все равно? — удивился Михалыч.
— Да потому, что еще в лодке я украл у тебя два патрона: мало ли что дедушке на отходняке в голову взбредет, ночью с вилкой бегал, утром — с ружьем. — Сашка встал, достал из кармана два патрона, покачал их на ладони, как будто пытался определить вес, и снова спрятал.
Михалыч слегка задумался, «переломил» ружье, посмотрел через стволы на Сашку и, забыв открыть один глаз, рассмеялся: «Да уж, лоханулся дедушка, теперь хрен докажешь, играл я в шуткаря или в самом деле так шутил. Кстати, когда я сидел на камушке — видел, что у тебя в кармане есть что-то, но подумал с дуру, что столбняк от качки на природе напал на твой молодой организм».
Сашка молчал.
— Говори что-нибудь, не молчи. — Михалыч сел.
— А что, шутки уже кончились? — Сашка встал, взял из рук «родственника» ружье, загнал в стволы два патрона и снова сел, прислонив ружье к дереву между собой и Михалычем.
— Если б меня кто напугал, — сказал Михалыч, — может быть, я даже и возрадовался. Может быть, какую-нибудь жизнь почувствовал. Если нет впечатлений — считай, что и не живешь уже.
— Так ты меня сюда привел за своими впечатлениями? — спросил Сашка.
— Сань, не придирайся к словам. Я привел тебя сюда, чтобы показать тебе избушку, где твой папашка сделал своего волка.
— А избушка была на курьих ножках и куда-то к этому времени ушла, — сказал Сашка, как будто зачитал строчки из сказки.
— Не смешно. До избушки сто метров.
— Не смешно, не страшно — может быть, ты, в самом деле, давно уже умер.
— Может быть, — согласился «родственник».
— Почему же мы тогда здесь, а не там? Чтобы затянуть время и встретить ночь в тайге и поймать впечатления?
— Ты и мертвого достанешь, Саша. — Михалыч встал. — Это для тебя сорок километров на лодке — пустяк, а для меня — нагрузка. — Перешагнув через дерево, на котором сидел, он, не оглядываясь, стал подниматься в гору, опираясь ладонями на колени…
Избушка, конечно же, больше была похожа на землянку — три стены ее «прятались» в пригорок и только одна, с железной тракторной дверью со стеклом, была чистой.
Не выпуская из рук ружья, Сашка заглянул внутрь — и ничего необычного и «трогательного» не увидел: стол и нары «топорной» работы и еще что-то среднее между печкой и камином — железная бочка с трубой, но без дверок, обложенная большими камнями и с закопченным до черноты чайником внутри — вот и все.
Когда Сашка вышел из избушки, Михалыч уже «накрывал стол» на большом плоском камне.
— Ну что, — спросил «родственник», — как впечатления?
— Почти никаких, — ответил Сашка. — Разве что чайник в печке — что-то тревожное, а так… — Он прервался на полуслове, присел возле «камня-стола» на траву и, молча, стал наблюдать, как Михалыч «отламывает гусю ноги».
— Перед серьезным разговором нужно перекусить, — сказал дед.
Вспомнил: именно в этот момент я увидел в нем старика. Еще вчера он был пожилым человеком, а сегодня — старик. Может быть, вчера я больше видел Сашку, чем его. И даже полчаса назад, когда он смеялся, «забыв открыть один глаз», он был еще достаточно молод, а сейчас вдруг — старик.
