— Извини, я не хотел тебя обидеть. Извини. — Он опустил голову. — Просто сегодня не мой день. Мне стыдно. Извини, давай встретимся завтра.
— Хорошо, я приду завтра. А может быть, и сегодня, и проверю, как ты себя ведешь. — Она погрозила ему пальчиком, как учительница.
— Спасибо.
— А если сегодня не твой день, — добавила она, — нужно залезть в колесо и долго бежать.
— Куда? — тихо спросил он.
— Вперед и вверх…
В эти мгновения мне показалось, что я вдруг стал что-то понимать «про колесо» — его нужно вертеть, чтобы прогнать не твой день, чтобы он обошел тебя стороной. Нет, это не совсем так. Тогда я понял что-то еще большее, а сейчас не могут выразить это словами…
Между тем Лиза ушла, «задумчивый» А.С. уже сидел на крыльце в своей утренней позе, а гусь лежал на моем месте.
Минут через десять он встал, взял на руки гуся, долго искал «брошенный в туман» замок, и, найдя его, нацепил гусю на шею и уложил «раненного» под яблоню, и снова вернулся на крыльцо.
И мне ничего больше не оставалось, как только «сесть» перед ним и нагло «смотреть» на своего хозяина.
— Ну что ты сел, уши развесил, — вдруг сказал он. — Не надо меня сторожить. Не маленький. От тебя я тоже устал. Ты от меня устал? Устал! И я от тебя.
Я, конечно же, был удивлен — «с кем это он?» Неужели со мной? Мне даже захотелось тоже побежать к зеркалу.
— Пошел бы погулял. Лизу провел. Обидели мы ее…
А почему, собственно, «мы», возмутился я в сердцах.
— А на кой черт ты мне тогда нужен, если все время — не «мы», а «я один».
Все! На этом терпение мое кончилось. Наверное, это был точно «не мой» день. Я, конечно, мог бы уйти в колесо, как советовала Лиза, чтобы прогнать этот день, но я даже крутануть его не могу.
И я ушел. Я догнал Лизу. Долго шел с ней рядом. Потом мы поднимались с ней на пятый этаж, потом я смотрел, как она раздевалась, мылась и снова одевалась. Потом мы смотрели с ней телевизор, потом она уснула на диване и я тоже, потом по звонку мы бежали с ней в больницу, а потом часа два я пролежал под дверью операционной.
Вот так и прошел день. Ближе к полночи мы снова вернулись на пятый этаж. Я до сих пор не могу дать себе отчет, почему я в тот день ушел от своего хозяина и долгое время не вспоминал о нем. Конечно, у меня было оправдание — он сам попросил об этом. Конечно — я был с Лизой, конечно — я ни перед кем не должен отчитываться, но все же — почему это случилось именно в тот день, а не в какой-либо другой? А вдруг мне только показалось, что он разговаривал именно со мной? И я ужасно захотел домой…
Когда Лиза вышла из ванной в том же сарафане, в котором была днем, я понял — домой я пойду не один. Поверх сарафана она надела еще какую-то вишневую кофточку с сиреневыми пуговками, повертелась перед зеркалом, достала откуда-то плетеную корзинку и стала перекладывать в нее из холодильника еду — это выглядело приблизительно «как Машенька собирается к бабушке в лес».
Перед выходом она позвонила маме:
— Ма, не разбудила? Ничего не случилось. Я тебе все объясню. Я заскочу на минутку? Я все объясню. Целую.
Минут через десять мы уже были в соседнем доме. Оставив корзинку под лестницей в подъезде, Лиза побежала по ступенькам вверх так быстро, как будто опаздывала куда-то.
— Мамуль, привет, извини, завтра все объясню. — Она захлопнула входную дверь и показала пальцем на подкову. — Мне нужна вот эта штука.
Татьяна сняла очки и сделала несколько шагов назад:
— Я, кажется, начинаю нервничать. Половина первого ночи, ты пришла за подковой, которую твой отец прибил к этой двери в день твоего рождения.
— Значит, она ждала меня двадцать шесть лет. — Лиза уже пыталась сломать шуруп, которым была прикручена подкова.
— Елизавета, я к тебе обращаюсь: что случилось? Немедленно рассказывай. — Татьяна несколько раз махнула книгой: — Я не выпущу тебя, пока ты мне все не расскажешь.
— Мамуль, мамулечка моя, любимая. — Елизавета уже вертела в руках сорванную с дверей подкову. — Я тебе все расскажу. Мне очень нужно. — Она шагнула к матери, обняла и поцеловала ее: — Ма, мне она очень нужна. Вопрос жизни и смерти. Понимаешь, есть один больной, который может выздороветь, если возьмет в руки эту подкову.
— Если хирург непрофессионал, — сказала Татьяна, — то не поможет никакая подкова.
— Все, мамуль, я полетела. — Лиза еще раз поцеловала мать и развернулась, чтобы открыть дверь.
— Стой!
— Ну что еще?
— Сколько больному лет?
— Больному лет? Лет сто.
— Лиза!
Но Лиза уже бежала по ступенькам…
Когда мы подходили к дому, я почему-то очень сильно волновался, пока не увидел два светящихся окна (если горит свет — значит, пока не стемнело, в этом доме ничего не случилось).
Почти машинально включив свет в прихожей и кухне, Лиза остановилась на пороге той комнаты, где на полосатом матрасе лежал Александр Сергеевич. Лежал он вниз лицом, правая рука — под животом, левая — возле уха (и ухо, и рука были в крови).
Поставив корзинку на пол, Елизавета подошла к нему со стороны головы и, опустившись на одно колено, постучала пальцем по лопатке:
— A-у, Гяга, ты живой?
— Да, — ответил Александр Сергеевич.
— После моего ухода пил?
— Нет.
