Из толпы вышел знакомый нам начальник «ЖЭКа», таща за собой на браслете целую группу разномастных чиновников.
– Ваша честь, простите, вышло недоразумение, – падая на колени, заныл управляющий. – Извольте, – протянул деньги, – хотел вам раньше отдать.
– А десять тысяч Салима? Гони, сволочь.
– Возьмите, возьмите, все возьмите. Простите, ваша честь, я больше не буду.
– Статья 159, – зарычал ему в лицо Косматый.
– Пошел вон, – пропел Лукавый. – А это, прекрасная богиня, наша элита, мэры-пэры, главы регионов, ведомств, крупный бизнес. Все, чего мы лишены, – Лукавый смахнул слезу, – наше народное достояние, забрали они. Денно и нощно, не покладая рук, качают из наших жил черное золото, не давая поГАСнуть огню, добытому Прометеем для людей. Посмотрите на эту бессмертную коррумпированную мафию, с оплывшими от бессонницы губами. Кто, как не они, думают о нас, заботятся о нас, стоят на страже наших интересов, на страже всех финансовых потоков, не давая им слишком разливаться на приоритетных направлениях, без «откатов». Цены им нет. Бесценные вы наши.
Лукавый, раскрыв объятья, прижал к груди первого попавшегося под руку.
– Большому кораблю – большое плавание. Все для людей – от 170 до 200 включительно, – уточнил Костатый, делая пометку в «Меню».
– Должен заметить, – вытерев руки платком, обратился Лукавый к Маргарите, – мне их особенно жалко. Косматый, валидол, сердце ни к черту, – и, нагнувшись к Маргарите, шепнул: – Их отстреливают, грабят, берут в заложники. Вы даже не представляете, как мне их жалко. Но у них «иммунитет», они живучие и быстро плодятся.
– Возлюби ближнего своего, как самого себя, – взмолился архангел Михаил и, обратившись к Деницу, стоящему рядом в партере зала, со слезами на глазах и дрожащим от возмущения голосом, воскликнул: – Что творят, что творят эти грешные человеки?! Ведь цель жизни христианина – стяжание любви к Богу и ближним.
– Милейший Михаил, человек подвержен страстям, – спокойно резюмировал Дениц, – любит себя и свою страсть. Разве может тщеславный и гордый любить Бога и ближних? Служение страсти и греху не позволяет исполнять самую главную заповедь – заповедь о любви. Без очищения от страстей о какой любви может идти речь? Любовь – это следствие, а главная цель – избавление от страстей. Конечно, в каждой страсти есть элемент греховного удовлетворения для человека. Сначала страсти служат удовлетворению греховных потребностей людей, а потом люди сами начинают служить им.
– Всякий делающий грех есть раб греха, – тихо пробормотал Михаил.
– Надо очищать землю от этой плесени, – решительно заявил Дениц. – Вы помните, когда Всевышний решил создать человека, Он сказал Гавриилу: «Пойди и принеси Мне с четырех сторон земли пыль, из которой Я сделаю человека». Земля отвергла его, не позволила Гавриилу собрать с нее пыль: «Мне назначено стать проклятием, и проклята я буду из-за человека». Да и вы сами со своим воинством поплатились за свои прекословия. Кто говорил: «Что есть человек? Что Ты так печешься о нем?». Многие отвергали его, так как предвидели, что человек погрязнет в грехах и раздорах, размножится, расползется по всей земле, превратив ее в вонючее болото, где все твари алчут сожрать друг друга. Да Он и сам, неверное, раскаялся, что создал человека на земле и уже не может справиться с собственным творением.
– Бог все видит, тоже гневается. Наступит судный день, и он воздаст каждому по заслугам, – возразил Михаил.
– Нет никакого времени ждать суда, – Дениц встал. – Передайте Ему, что я буду порождением Его гнева, карающим мечом на Его справедливом суде. Каждое ведомство должно заниматься своим делом. Азазель!
– Слушаюсь, босс, – улыбаясь и блеснув своим зеленым недобрым глазом, ответил Азазель и трижды хлопнул в ладоши.
И в тот же момент языки пламени вырвались из-под прозрачного пола, охватив публику, которая с диким криком металась и с воплями проваливалась дальше в Преисподнюю. Толпы гостей стали терять свой облик. Тление охватило весь зал. Прислуга превращалась в ползучих гадов, пожирающих людей и изрыгающих нечистоты. Крики, плач, стоны слились в единый протяжный вой.
– Что-то жареным запахло, – недовольно заметил Косматый, приложив к носу платок. – Пора сваливать, – и, обнявшись, он и Лукавый удалились.
Занавес, словно два больших крыла, медленно стал закрываться. Гром аплодисментов прокатился по залу, заглушая вопли, стоны и душераздирающие крики, доносящиеся со сцены жизни.
