Ну так вот, о чем я говорил? Значит, строят они на свои средства храм, приглашают к себе священника, которого так же сами и содержат. Он их окормляет духовно, и всем хорошо. То есть, ты понимаешь принцип? У церкви не могло быть иных денег, кроме как снизу, от своих прихожан. И это, как мне кажется, правильно. По идее, для храма этого должно быть достаточным, чтобы выполнять свою функцию. Но что произошло потом? Церковь срослась с государством, где-то даже подменила его, где-то стала служить ему и в итоге стала сама хозяйствовать и зарабатывать деньги. Причем весьма немалые. И стали храмы строиться не там, где людям надо, и не на их деньги, а там, где захотят те же священники или государственные мужи. Но это ведь ставит всё с ног на голову! Ты понимаешь? Сначала должна быть вера, потребность в храме, а только потом и сам храм строиться. А у нас получается сначала храмы, и только потом мы начинаем через них веру распространять. Если честно, я не знаю, есть ли вообще толк от такого подхода. Вон, революция 17-го года показала, сколько было в людях веры и любви к ближнему, хотя храмов было полным-полно. Храмы стали не помещением, которое построила на свои средства религиозная община для удовлетворения своих духовных нужд, а способом расширить территорию присутствия определенной религии, способом расширить власть государства. Но это же в корне неверно. Это меняет весь вектор взаимоотношений между служителем церкви и простым прихожанином. Священник должен служить простому человеку, а не наоборот.
— М-да, интересно… — Артем почесал затылок. — Никогда не задумывался об этом. Дядь Ген, ты вот ещё сказал, что на исповеди каялся в том, что у тебя любви нет. Но ты так говоришь про всё это, что я подумал, уж ты-то сам всех подряд любишь.
Тот горько усмехнулся.
— Эх, Артемка. Говорить, это одно, а на деле делать — совсем другое. Я же обычный человек, из костей да мяса, ни святой, ни монах, среди людей живу. У меня тоже, бывает, всякое в душе творится. Этому всю жизнь надо учиться — любви, да и потом, думаю, когда помирать будешь, то страшно станет, что так и не научился. Иной раз вот кажется — всё хорошо, живешь, мир в душе и покой, а потом встретишь кого‑нибудь на улице, и ужаснешься: «А где любовь-то твоя? Куда подевалась?» В тот же райцентр за бумажкой какой‑нибудь поедешь, так иной раз кажется, что будто кто специально тебя искушает на гнев и злобу. Если уж в монастырях монахи друг с дружкой, бывает, в согласии не живут, то что о нас говорить? И чашка с чашкой бьётся… Только вот я считаю, что любовь-то она здесь нужнее, среди людей, а не в келье. Хотя не мне судить, кто я такой? У каждого свой путь. Вот так вот, — он встал и взял ведро с углем. — Ладно, пошли в избу, а то что-то заболтались мы с тобой не на шутку, совсем темно да холодно стало. Я уж замерз, печку топить надо да ужинать. Ты дрова прихвати с собой.
Артем встал и повел плечами. Только сейчас он заметил, что тоже стал замерзать. За разговорами это было как-то и незаметно.
— Как твоя рука? Получше? — спросил дядя Гена, когда племянник с охапкой дров пришел в дом. — А то попросил тебя дрова взять, а про руку твою позабыл совсем.
— Нормально. Так, ноет чуть-чуть, но не страшно. Сильно высоко поднимать только не дает. Думаю, завтра намного лучше станет.
— Может, компресс водочный сделать?
— Не надо, так заживет. Не обращай внимания.
Артем проснулся ночью от стука дождя в окно. Капли мерно лупили по стеклу, и, казалось, старались подстроиться под тиканье ходиков. Было слышно, как на улице шумят березы. «Опять ветер поднялся, — подумал Артем. — Когда же погода наладится?»
Полежав немного, он повернулся на другой бок, потом на спину… Сон не шел. Встал, сходил в прихожую, на ощупь, осторожно, чтоб не разбудить дядьку, попил воды. В доме было черно́, даже не разобрать, сколько времени показывали часы.
