— Ну, и дурак… Вот гордыня тебя и тянет к бесам. Не гордись, Иван… Все мы только пыль мирская на земле… Душу надо спасать, покаяться в грехах перед Господом… и не перед попом ты становишься на колени, а перед Спасителем… Какое это счастье — покаяние, а потом причастие! Знал бы ты… Как гору каменную с плеч свалишь, как дитя потом летишь над землей и ног не чуешь… Я сам грешен, расстрижен судом и властью, но сан батюшки с меня никто не сымал… И если бы мне выжить… ползком бы уполз в первую же церковь… Нельзя помирать без отпущения грехов. Ты атеист не по своей воле, бесовская козлиная власть всех ввергла в безумие… И никто тебя силком в веру православную не тянет… Стать на колени перед Богом — еще заслужить надо… подняться духом самому к его стопам… Это большой праздник, Иван, большой подвиг души… — Поморник устал, прикрыл глаза и почти шепотом вдруг сказал: Я помру на днях, Ваня… жалко мне тебя, давно к тебе приглядывался, ить ты, коль шелуху гонора смести, добрый и светлый мужик… ты никого на моей памяти напрасно не обидел, а что суд чинил зоновский, он завсегда был праведный… и не топтался ты грязными сапогами по человечьим душам, а это тебе учтется на последнем Суде… Но грехи у тебя есть, и их надо свалить, отпустить с измаявшейся души… У меня все тут есть… крест, молитвы, помню… просвирка есть и пузырек церковного вина на причастие… К исповеди надо готовиться, вычитывать молитвы, но мы в остроге, и Господь простит… Он милостивый… Ты ж вроде смелый мужик, покайся через меня Всевышнему, все расскажи без утайки до самого донышка, я тебе отпущу грехи и причащу… А потом поймешь, кто из нас был прав… Коль взыграет все на сердце и растворится боль… Иль боишься?
— Я! Боюсь? Но… неловко как-то… прям все и рассказать, как прокурору?
— Как маме…
Дернулся Квазимода, хотел что-то сказать резкое, прикосновение к его святыне он не прощал… Но светлый лучик надежды мерцал в усталых глазах старика, и он решительно махнул своей лапищей:
— А-а, была не была… Че делать?
— Не суетись и не сумлевайся ни в чем, помоги мне сесть, встать на ноги уж не дано… — Он с трудом угнездился, свесив худые ноги с койки, вынул из-под подушки распятие, иконку… долго чиркал спичками, зажигая свечу в грязной кружке, и, окинув взглядом снизу вверх огромного Квазимоду, тихо и твердо повелел: — Чево застыл? Стань на коленки и все расскажи… кого обижал, кого бил, как грешил в жизни своей.
— На колени?! — было возмутился Иван, в голове все смешалось. — Да разве упомнишь всех, кого обидел? Я ж сказал, на колени ни перед кем не вставал и не встану!
— Ступай тогда, Ваня, в барак… не мучай меня, — Поморник отложил распятие, — знать, не судьба…
И вдруг Квазимода, хрустнув суставами, медленно опустился перед ним на одно колено, пряча от смущения глаза, желваки ходили по его скулам, нервный тик дергал веко покалеченного глаза…
— Че… это самое, говорить?
— Все, о чем душа болит… Все, где вину чуешь…
— Ну-у… это… еще мальчишкой воровать начал… от нужды, жрать хотелось… у учительницы кошелек спер, а потом столько мучился, а отдать духу не хватило… Ну, в драках всегда мой верх был… разве упомнишь, сколько сопаток кровью умыл… виноват, конечно… но они сами лезли на меня!
— Не оправдывай себя, говори дальше…
— В зонах и тюрьмах драк было не счесть, не всегда был прав… в ювелирном, опять же не надо было так пугать продавщицу, что у ней по чулкам потекло…
А вот еще: не знаю, как посмотришь, но всю душу выело… Шел я в побеге, голодный… застиг утку в озерке с махонькими утятками… как она их защищала! На меня кидалась, щипала, а потом… закрыла от страху глаза… и сама далась в руки, чтобы только я их пощадил… Досель помню, как у ней сердчишко колотилось… в испуге… в надежде… Я ее разодрал и съел сырую, без соли и хлеба… как волчара… а потом как умом рехнулся, весь день ловил этих утяток, сворачивал головы и жрал, жрал… трех живых взял с собой, про запас… в обед съел одного, вечером другого, а утром проснулся… утенок сам из мешка вылез и не убег от меня, стоит и росой умывается… и так глядит на меня… сиротливо так, жалко… пи-пи-пи… все маму ищет, головкой крутит… и лезет сам ко мне погреться… в рукав залез… Я лежу и думаю: "Ну, какая ж я сука! Живьем жрал детей! Они хочь утиные… но дети-сироты… только явились на свет… А я…" — Квазимода вдруг всхлипнул, едва сдерживаясь, с трудом прохрипел: — Ближе к смерти я не был, чем энтот раз… ниче в степи под рукой не оказалось… ни заточки, ни камня голову себе разбить… Кое-как пришел в себя и утеночка нес с километров сто, пока к озеру большому не выбрел… кормил его насильно букашками, травкой и так сроднился с ним… что когда подпустил его в другой утиный выводок, как сердце оборвалось… Выживет ли? Простит ли мою зверскую породу?
ЗЕМЛЯ. НЕБО. ПОМОРНИК
— Гос-споди-и… Вот и открылась истинная душа, вот и окрылилась…
