— Господи, смилуйся над ним и прости грехи его тяжкие…
— Воронцов, ты это… чего, — подозрительно сощурился Волков, — опять напился? Это надо мной просишь смиловаться и простить грехи?
Квазимода не ответил, улыбался и гнал, гнал из себя злость… рецепт Поморника целил его душу, он работал… и ему плевать было, что сейчас выкинет Волков… Главное, он растерялся, мучительно ищет ответа… Он ломается от Любви… Боже, как все просто…
Волков побледнел, потом щеки полыхнули приливом бешеной крови, и он заорал:
— Еще один поп выискался! Ха-ха-ха-ха! Ты глянь, Шакал, на него! Свихнулся Квазимода! — И вдруг осекся, снова растерянно огляделся.
Никто его смех не поддержал, даже придурковатый прапор. Зэки в упор смотрели на него и лыбились, они поняли, что Кваз невероятным образом умыл ненавистного им сыскаря, сломал на минуту, и этого было достаточно, этой слабости и растерянности, чтобы увидеть его гнилое, трусливое нутро, а вся спесь, злоба открылись в ином свете и стали смешными. На мгновение вся колонна стала выше его, напыжилась, надулась и вдруг грохнула смехом, кто-то указывал пальцем, пропал страх… Зэки как в цирке ржали над клоуном, и им был Волков… Ржали до слез, до икоты, пока их не угнали на работу.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
На заводе Воронцов расставил людей по рабочим местам и исчез. Он выпросил у знакомого шофера панелевоза хороший топор и работал весь день, даже на обед не явился. А вечером вышел на построение, и все — прапора, зэки, вольные рабочие, шофера — замерли…
Квазимода нес на плечах громадный дубовый крест… он был так любовно слажен, отшлифован наждачной бумагой, что хотелось потрогать руками…
Он стал с ним впереди колонны, и охрана растерялась. Инструкции не позволяли выносить с завода ничего, но тут появился главный инженер, подошел к Воронцову, погладил крест рукой и промолвил:
— Молодец… когда тебя освободят, возьму начальником столярного цеха… слышал, слышал… человек у вас помер… может, машину дать?
— Спасибо… я сам донесу. — Он стоял, согнутый под тяжестью, Сынка кинулся было подсобить за комель, но Иван остановил: — Отвали, я сам… — и смело шагнул к закрытым воротам.
Они распахнулись!
И распахнулись души людские в колонне, памятью об умерших предках, о своей страшной судьбе, о воле и доме, о матерях…
Процессия медленно шла к Зоне.
НЕБО. ВОРОН
Я летал кругами высоко над ними и зрил невидимое им… Они все шли согбенные, с тяжелыми черными крестами на плечах… а один был белый, как снег… Успел батюшка, успел… на последнем дыхании, из последних сил… до последнего вздоха… отмолил и очистил крест заключенного Воронцова.
Колонна шла… Люди мучительно каялись, вороша в памяти свою жизнь, белый крест качался в их взорах, и им становилось легче от своего раскаяния…
Я видел… как черные кресты на их плечах сначала посерели… стали светлеть, а когда вошли в ворота Зоны и Квазимода свалил с плеч непомерную тяжесть, прислонив крест к вахте… и с их плеч свалились скалы, люди распрямились и слились в единое… а когда строем проходили мимо, лица их были повернуты, как к знамени… к белому кресту.
…Происходящее в нижнем мире наводит меня на мысль, что все если и не повторяется в точности, то уж наверняка несет в себе смысл прошлого.
И этот странный мой хозяин напоминает мне могучего человека по имени Илья, лишившегося способности ходить на целых тридцать лет, а потом воспрянувшего по воле неких напоенных им старичков.
И сейчас, когда я вижу, как он забивает последний гвоздь-сотку в нелепый гроб человека Поморника, в моей черной голове возникает вполне сопоставимое. Так же точно вышеупомянутый Илья пытался задвинуть могильной плитой подобного себе, еще более могучего Святогора — да не вышло, как хотелось, пересилил Святогор Илью, просочилась в щель неведомая сила, и стал Илья владеть ею как собственной.
Обрел, уступив победу.
Вот и сейчас я вижу странное: как у ловкого моего хозяина соскальзывает гвоздь, и остается малое отверстие, сквозь которое исходит из гроба на этого разбойника и урода последняя благодать "недостойного иерея" — как сам покойный себя величал…
Хозяин, впрочем, еще не знает ничего.
Предстоит длинный путь, похожий на полет — как и всякое падение.
ВОЛЯ. ДОСТОЕВСКИЙ
Ухабистая проселочная дорога петляла и пропадала в старом девственном лесу, который тихо вымирал, уступая место дружно разросшемуся сосновому молодняку, с претензией когда-то стать величественным бором, каких немало на русской земле.
А южнее, словно ножом, пронзала лес и уходила на восток новая трасса, по ней утрами выкатывалось небесное светило и согревало дикую чащобу.
