Говорит что-то, а я не слышу, только цифра это бьет в голову — шесть, только шесть… радость-то какая!
— …что скажешь в свое оправдание, Воронцов? — вернул он меня в эту жизнь.
— Не знаю даже… Конечно, сорвался. Надо было сразу отогнать от себя ворона, как только выздоровел он. Пожалел…
— А я тебя, да более птицу пожалел, — горько вздохнул Мамочка. — Вот вы мне за то подарок и сделали…
— Для души она была, — говорю. — Да что — виноват кругом.
Оглядел он меня, видит, правду говорю, без дураков.
— Помогу я тебе досрочно освободиться. Но ты должен дать сейчас мне слово, что нарушений не будет больше. Все — каюк! Не будешь огрызаться, пьянки устраивать, чифирить и все подобное. Понял меня?
— Но за что? Что я вам сделал хорошего?
— Я тебя просчитал по документам… звонил своим друзьям пенсионерам в Зоны, где ты сидел, и разобрался. Ты жертва ложного геройства… ложного воровского братства.
— Начальник!
— Молчи! И послушай старших… Мне терять нечего, скоро на пенсию. Ведь ты не сделал за четверть века отсидки ни одного серьезного преступления, даже ювелирный брал с муляжем пистолета. Ну, и поехало… бунт, побег, еще бунт… сроки набавляют… А ведь тебе просто было неудобно подвести "друзей", отпетых воров, и лез с ними вместе на рожон. Дурак! Обезьянья психология у тебя, дружок… Делать, как все. Ты о себе хоть разок подумай!
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Воронцов почуял, что его лицо залила краска, как у школьника. Словно застигли его голым. С ним еще никто так откровенно и по-отечески не говорил за всю жизнь. Он долго испытующе смотрел на Медведева, еще сомневаясь, нет, уже веря ему. Диагноз майор поставил точный. Поразивший его до глубины души… "Обезьянья психология…" А ведь действительно, срисовывал воров… походку, злобу, истеричность…
ЗОНА. ВОРОНЦОВ
Боже, а сам-то я где? И вдруг говорю твердо:
— Хорошо…. это я могу обещать… Но не до конца…
— Началось… — занервничал майор.
— Все, кроме чая, — повышаю голос. — Все остальное — отрубил.
И прямо легкость какая-то наступила, надо же.
— Пусть только не пытают, где водку брал… — тихонько добавляю.
— Хорошо. Но не обещаю. Еще. Почему ты тогда, давно, примкнул к бунту? Мог просто выйти на вахту.
— Товарищи все ж, как уйти…
— Вот-вот, о чем я только и говорил… Кенты до гроба, клятвы, а завтра в побег берет тебя бычком и съедает… Проходили… Шесть месяцев ПКТ — это не один день. Кому-то, может, и ничего, а с тебя сразу голова полетит, за любое нарушение, понял? Не лезь ни во что! Если б ты активистом был, другое дело. А пока на тебя другими глазами смотрят, и в это слово, что ты мне дал, никто сейчас и не поверит.
— А вы? — спрашиваю главное.
— А я — верю. Молчи и работай.
И пошел я в ПКТ — молчать и работать.
ВОЛЯ. ДРЕВО
Ворон, ты зачем в клюве ивовый прут тащишь?
ВОЛЯ. ВОРОН
Гнездо совью у тебя на вершине. Бездомным я стал, друга земного заточили в темницу. У меня никогда не было своего гнезда… как и у хозяина моего.
ВОЛЯ. ДРЕВО
Вей, вей, ворон… Мне одиноко и скучно… Только кто же в зиму вьет гнезда? Вольные птицы тебя засмеют…
ВОЛЯ. ВОРОН
Птицы знают Законы Любви… Это не смешно… Слышишь, как дышат Земля и Небо, слышишь, как журчит ручей времени… и мы несемся в кромешной тьме мироздания… и будет мое гнездо лететь с нами вместе… и каждый день, проходя колонной мимо тебя и видя гнездо, мрачные зэки станут осветляться душой в мыслях о доме, о Любви и о детях… Я строю из прутьев Добро…
ВОЛЯ. ДОСТОЕВСКИЙ
И прошло два месяца, а казалось, вдвое и втрое дольше для зэков; а для вертухая или погонника — деньки слетают, как листья, незаметно: дежурство, смена, сон, выпивка, праздник, снова — дежурство, сон, опять зэки…
Земля приняла уже первый снег, как обычно выпавший в этих местах ночью. Проснулись люди утром, а вокруг — хмурая, совсем уже по-зимнему стылая белизна. Но недолго пригибались от пушистых новых одежд ветки деревьев, что не успели подладиться к зиме и сбросить лист; недолго блестели поля свежей ясностью. Опять оттепель: лучик солнца, дождик, слякоть, голая земля, изморозь. Талый снег грустно слезился, не надеясь на мороз, воздух еще наполнен последним теплом, ранним увяданием засыпающей природы. Но и исход осени был скор в этих местах. Через неделю разверзлись небеса, посыпался крупными хлопьями настоящий хрусткий и рассыпчатый снег, он уже не растает до весны — а когда она будет и для кого?
Разлапистые снежинки парашютят смело, по-хозяйски укрывая землю девственно-белой простыней. В одночасье вдруг потемнеет, а потом завьюжит так же внезапно, и под утро ударит обжигающий мороз. Что ж, запахивай покрепче полы телогреечки, поглубже надвигай на заиндевевшие брови шапчонку-дранку да держись, не ровен час унесет тебя при таком ветре, и хорошо бы — на волю, нет, на запретку, под дурную пулю заснувшего там пацана с автоматом…
Воронцову же, после закрытых пеналов особого режима соскучившемуся по морозной зиме, не видать этой холодной благодати. Сидит он тридцать второй день в помещении камерного типа, надежно спасающего от снежной замети.
