Сижу, усмехаюсь; а кто сказал, говорю, что я писать надумал, это я так… Да и не умею я писать письма… Не писал я никогда, не получал. Дай за тебя состряпаю, — кричат. Пушкину, мол, на загляденье. А один с подколом говорит вот, мол, как увидит тебя, все богатство отдаст… Вот сука… И захохотали все.
Я тут встаю. Примолкли, знают мой характер. Прошелся я по камере, молчат, понимают — перегнули.
— Ну, и как же ты напишешь? — Джигит кричит. — Тебе ж кувалду легче сломать, чем письмо накатать…
— Да, — вздыхаю.
— А юбка, она что, — он базарит, — кого помоложе да побогаче любит. А ты у нас… красивше тебя в жизни не найдешь!
И опять заржали все, жеребцы. А меня тут что-то стукнуло, я давай им рожи строить, из угла в угол мечусь да дразню их, рожу свою резаную корчу. Они прямо помирают со смеху.
Дубак кормушку открыл.
— Что за смех, — кричит. — Прекратить!
Ага…
— Чего, — кричим, — и посмеяться уже нельзя?!
Дубак прыщавый на меня показывает:
— Воронцов! Ты мне рожи не корчь, образина! А то в ШИЗО посажу!
— С удовольствием, — говорю.
А сам кулаком на него замахиваюсь. Враз кормушку прикрыл, затих.
А эти-то все хохочут, теперь уже и над прапором. А я чувствую — тик начался знакомый — после него может быть взрыв, это уже все. Теперь меня трогать не надо…
Шутом для них заделался, никогда таким не был, и помогло-то на десять минут, и опять не легче.
А они еще подначивают, по инерции.
— В мире животных… она, ей хорошо… воля, — лепит один кадр.
— Бабы — шалавы! — кричит цыган. — Машину надо, не на жеребце же прикатишь! Что цыган без "Жигулей", то без крыльев свадьба!
Кто умнее, говорит:
— Да не слушай их, Кваз. Пиши.
Это меня еще больше раззадорило, как безумный стал, опять рожи им корчу. Смотрю, они уже пугаются меня, а меня как судорога схватила, заклинило.
А больше всех Джигит дерзкий хохотал. Вот и подхожу я к нему, перехватил ему запястье, он аж присел. Понесло меня…
— Шуток, что ли, — кричит, — не понимаешь?
— Не понимаю, — говорю.
А он хрипит уже, и все замолчали. А я все ухмыляюсь.
Вырвался он, а лезть на меня боится, знает, раздавлю, как таракана, и вся камера на моей стороне будет при любом раскладе. Стоит, морщится. Разошлись все по углам, прапор из глазка зырит.
Отпустил я Джигита. Прошло…
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Будь Батя не в ПКТ, а в Зоне, нашелся бы человек, что за птюху или стакан чифиря отписал бы письмецо. Большим мастером на то был Леха Лунев — огромный увалень-добряк, на воле — электрик, каким-то образом умудрившийся оставить под током станки на швейной фабрике. Девки-мотористки, молодые, погибли, током были сожжены. Посадили, конечно, Леху… Тут он уже третий год работал в жестяном цеху, бил молотком железо, заткнув уши ватой и улыбаясь своей доброй улыбкой чему-то хорошему. Но не знал Батя, что в эти часы случилась беда.
Улыбался и в тот день, когда новичок-слесарь в другом конце жестяного цеха менял что-то в мощном прессе, что гнул более толстое железо. Стальной лист был им закреплен наспех, и при включении он неожиданно вырвался из станка, распрямился, пробил в мгновение хилую фанерную хибарку, за которой и стоял этот ставший для Лунева смертоносным агрегат, и огромный лист железа, став летающей смертью, в доли секунды достиг большой Лехиной спины…
Сбежались все, притащили того, кто работал на этом станке, кричали, показывали друг другу, как лист этот летел… Да что толку: лежал с листом в спине Леха, улыбаясь в залитый соляркой пол, а подсобный рабочий посыпал кровь вокруг него опилками и сгребал их в совочек…
Зона была потрясена Лехиной смертью. На кого грешить, зэки не понимали, но знали — похеризм в части техники безопасности стал на стройплощадках обычным делом. Недавно был Гусек, теперь — Леха Лунев, завтра — кто?
ЗОНА. МЕДВЕДЕВ
Административная комиссия, как правило, проводила свою работу в библиотечном зале.
Длинный, устланный красным сукном стол собирал офицеров колонии, начальников цехов, мастеров. Главным здесь был начальник спецчасти, а перед ним покоилась большая кипа личных дел заключенных.
Приглашенные маялись на жестких стульях в зале, покашливали от напряжения, казались на редкость молчаливы и собранны. Все они, даже те, что вчера были блатными и дерзкими, в этот день становились испуганными и робко заглядывали в глаза сидящим перед ними офицерам. Еще бы — сейчас решалось главное преждевременный выход на волю.
Воля. А значит, судьба их дальнейшая. Здесь она остановилась и могла идти только под откос, но никак не вверх, к высотам, ради которых живет на земле человек…
Всегда было на комиссии все одинаково, буднично и скучно.
Вот начальник спецчасти придвигает к себе список и зачитывает первую фамилию:
— Крачков Евгений Михайлович, восьмой отряд.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
В полной тишине затопали сапоги зэка, подошел он к столу — пожилой седой человек, смотрящий настороженно-зло на всех.
— Ну, — спрашивает, — расскажи о своем преступлении?
