То, что в сводках администрации называется кисло и невнятно — поножовщина, на самом деле — сознательный дерзкий акт двух людей, желающих доказать свою правоту и отомстить за оскорбление.
ЗОНА. БАКЛАНОВ
А оскорбил меня опять вернувшийся в Зону морячок Жаворонков. Отбегал свое, прищучили, снова нарисовался. Манеры сохранил те же — все по херу, ну пахан прямо, "никого не боюсь…".
Сцепились мы по пустяку, но он вдруг завел: да ты, мол, помолчи, ты же к куму бегаешь через день.
Докажи, говорю. А что доказывать, кричит, все знают. Нет, ты докажи, тоже на голос беру. Он завелся: ты, мол, дурь в Зону проносишь через опера, не наш ты барыга, а ментовский.
Ну, я тут и взвился… Поссорились.
Он кричит — на поединок тебя вызываю.
Что делать? Хорошо, говорю.
ЗОНА. ЖАВОРОНКОВ
Я на воле сейчас побывал и понял, что же за жизнь паскудная была здесь. Вернулся, вижу — ничуть она не поменялась, только гнилей еще стала. И самое обидное, что скурвились многие, сами же под ментовскую дудку пляшут, все продали. Даже наркоту сами менты стали в Зону таскать и с этих же дураков башли за нее драть.
На воле встретил людей, которые общаком нашей Зоны ведают, и они мне сказали, что дурь-то они внести сюда давно уже не могут, не проходит.
Но в Зоне-то она есть, говорю! Ну, правильно, отвечают, значит, опер сам ее через своих барыг вам и впаривает. А те деньги, что нам удается в Зону внести, вы на дурь ментовскую и тратите.
Мне-то, в общем, это по фигу, мне ее не курить, но просто за идиотов стало обидно…
А вот как раз на Бакланова этого они и серчают, он-де не их барыга, а Волкова, опера. И когда он что-то тут заверещал — менты не такие, менты сякие, я и не выдержал: сам-то с их ладошки жрешь… Ну, он на меня, и пошло-поехало.
Ладно, поединок так поединок.
ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ
Секундантов тут не положено, только зрители-зеваки да друзья.
Выбрали денек поспокойней, отошли в недостроенный цех. Жаворонков, обычно веселый, на сей раз был сдержан и даже грустен. Бакланов храбрился, но взгляд затравленный выдавал его — боялся. Не Жаворонкова, тут еще кто кого возьмет, оба бугаи здоровые и дерзкие, но вот удара боялся неожиданного и мгновенной смерти за ним. Пыл за два дня после ссоры сошел… за что умирать? Мало ли что наговорили друг другу…
Отступать вот только нельзя уже было, нельзя, не положено это в Зоне. Отступил — струсил, можно его подавить…
Жаворонков, задумчиво разглядывая Бакланова, сказал громко, будто для всех:
— Давай так… Ты должен узнать у шефа своего, с которым делишься, у опера Волкова этого долбаного, одну деталь… Сможешь?
Бакланов крякнул.
— Снова ты за свое… — зло бросил. — Говорил же тебе…
— Ты дослушай… — мягко продолжил Жаворонков. — Узнай у него, что там случилось, когда к нему жена моя первая приехала. Спроси! — Он смотрел на недруга просительно.
— Не говорю я с ним, нечего мне… — буровил свое Бакланов. — Это тебе вот почему срок за побег не добавили? А? Сам сучишь! Или баба твоя Волку подстелилась?
— Ах ты ж козел!… - побелел Жаворонков. — Вот за это я тебя убью, твердо сказал он.
Тут разозлился и Бакланов:
— Ладно брехать — убью! Давай, попробуй!
Вытащил кишкоправ и пошел на него.
Морячок внимательно и задумчиво оглядел противника и вытащил свою выкидуху. Нож с долгим лезвием был красив, прямо кортик морской. Он протер его неспешно о рукав телогрейки и неожиданно улыбнулся.
— Эх, где наша не пропадала! — кивнул стоявшим поодаль съежившимся от мороза и предощущения чьей-то скорой смерти зэкам.
Бакланов стремительно бросился вперед и взмахнул рукой… Жаворонков едва успел отклонить голову, бритвенной заточки сталь обдула висок. Он успел заметить очумелый взгляд противника и нырнул ему под руку, близко вдохнув тяжелый запах Бакланова. Когда атаковавший обернулся, морячок танцевал чечетку за его спиной, перекидывая кортик из руки в руку с широкой улыбкой. Бакланов воспринял это как издевательство и грузно пошел на него, яростно взмахивая заточкой.
И вдруг Жаворонков запел:
Костюм бостоновый и корочки со скрипом
Я на тюремный на халатик променял…
В мгновение вырвался весь его бесшабашный характер, он уже плясал вприсядку, с присвистом, с гиком, словно был на палубе своего корабля, ловко уворачиваясь от кидающегося на него Бакланова, но сам не отвечал.
— Последний раз говорю тебе, бугай, давай разойдемся миром, — со смехом крикнул он и вдруг поскользнулся и растянулся во весь рост.
— Лежачего не бьют! — предостерег кто-то из зэков.
Но охваченный яростью Бакланов кинулся на распростертого противника, выставив пикой руку с заточкой.
Никто ничего не успел понять, как нападавший рухнул, сбитый подножкой морячка, тот успел вывернуться из-под Бакланова, перехватив и повернув кисть его руки. Заточка прошила хозяина…
Жаворонков перевернул его на спину, выдернул заточку и замахнулся:
— Ты, сучье дерьмо! На лежачего кинулся! Проси прощения!
Бакланов в бессильной ярости харкнул ему в лицо… И увидел… взмах руки Жаворонкова.
Морячок встал над телом, сплюнул и бережно спрятал в рукав свой чистый кортик.
— Отдал швартовы…
ВОЛЯ. МЕДВЕДЕВ
