125 Ценя разные виды веселости: «веселость, вдохновленную, если можно так выразиться, вкусом и гением, веселость другого рода, проистекающую из игры, и, наконец, ту веселость, которую англичане именуют юмором» (О литературе. С. 206), сознавая важную социальную роль веселости во французском обществе при Старом порядке («в еще большей степени, чем изящная учтивость, различия между сословиями стирала остроумная веселость; ока позволяла вельможам мнить себя ровней королям, поэту — считать себя ровней вельможам» — Там же. С. 246), Сталь, однако, никогда не забывала о тех опасностях, которыми грозит человеку чувствительному смех: «Вообще насмешка сильна тем, что убивает всякий душевный порыв и, не ведая пощады, хладнокровно гасит пламя страсти. Смех — незаменимое оружие в борьбе со спесью и предрассудками, однако любовь к свободе и отечеству невозможна без живейшего сочувствия счастью и славе нации, и вы лишь остудите пыл людей вдохновенных, если вселите в их души то пренебрежительное отношение ко всем делам человеческим, плодом которого становится равнодушие и к добру, и к злу» (Там же. С. 307). «Осмеяние пороков, вредящих общественному благу», достойно похвалы, насмешка же над «манерами, расходящимися с теми, что приняты в обществе», издевательство над «неловкой добродетелью» (Там же. С. 309) — черта вредная и опасная; такой смех — главный враг энтузиазма, который в системе ценностей г-жи де Сталь занимает одно из главных мест (см. примеч. 5). Не случайно, критикуя в ОГ (ч. 3, гл. 4) сенсуалистскую философию (см. следующее примеч.), Сталь ассоциирует ее с насмешками и дает соответствующей главе название «О глумлении, насаждаемом определенного рода философией». В качестве примера такой жизненной философии она приводит повесть «Кандид», где Вольтер «пускает в ход издевательскую философию, по видимости столь снисходительную, в действительности же столь жестокую; он изображает человеческую природу в самом неприглядном виде и не дает нам никакого утешения, кроме сардонического смеха, который, заставляя нас отречься от жалости к себе, освобождает нас и от необходимости жалеть других» (DA. Т. 2. Р. 115). Помимо теоретических у г-жи де Сталь были и чисто практические, жизненные причины не любить иронию и насмешку: начиная с революционных времен она сама и ее частная жизнь постоянно становились предметом журналистского глумления (один из многочисленных примеров: в 1800 г. роялистская газета «Архангел Гавриил» отозвалась на известие о назначении Бенжамена Констана членом Трибуната вымышленным монологом Сталь, в котором та восклицает: «Мы на коне; вся Франция наша!» и строит планы: «Бенжамена сделаю консулом, финансы отдам папочке» — цит. по кн.: Bastid. Т. 1. Р. 153). О газетных инсинуациях и реакции на них г-жи де Сталь см. также примеч. 550.
126 Имеется в виду, естественно, не вся философия эпохи Просвещения, но лишь философия сенсуалистическая и атеистическая, проповедуемая, в частности, в работах Гельвеция и Гольбаха; такую философию Сталь с ее культом энтузиазма принять не могла. Причины этого неприятия она объясняет в ОГ (ч. 3, гл. 4): «За последние сто лет в Европе родился и вошел в силу некий насмешливый скептицизм — плод метафизики, объясняющей все наши идеи ощущениями. Первый принцип этой философии заключается в том, чтобы верить лишь вещам, могущим быть неопровержимо доказанными; к этому принципу прибавляются презрение к чувствам, именуемым чересчур пылкими, и приверженность наслаждениям материальным. Эти три принципа порождают ироническое отношение к религии, чувствительности и морали». Этой доктрине, согласно которой «все идеи воспринимаются нами с помощью глаз и ушей», «к числу истинных философов принадлежат все люди, пребывающие в добром здравии и свободно распоряжающиеся своими органами», а все добродетельные поступки совершаются людьми лишь из эгоизма, ради наслаждений физических, Сталь противопоставляет философию, утверждающую независимость морали от внешних ощущений; такую философию она нашла в Германии, прежде всего в работах Канта.
