Десять лет в изгнании полностью

¹³³ Ни Талейран (см. о нем примеч. 139-144), с 15 июля 1797 по 20 июля 1799 г. бывший министром иностранных дел, ни Рёдерер, занимавшийся журналистикой (см. примеч. 124), ни Мишель-Луи-Этьенн Реньо де Сен-Жан д’Анжели (1762-1819), участник Египетского похода Бонапарта и комиссар Директории на острове Мальта, не подвергались при Директории никаким репрессиям, хотя, разумеется, причастность всех их к перевороту 18 брюмера открывала перед ними более увлекательные карьерные перспективы, чем те, какие были предоставлены им до переворота. Единственный, кто до 18 брюмера никак не участвовал в политической жизни (впрочем, не по принуждению, а по доброй воле), был граф Луи-Филипп де Сегюр (1753-1830): при Старом порядке военный и дипломат, он во время Революции и при Директории жил уединенно в своем имении и лишь в 1801 г. стал членом Законодательного корпуса. Полицейскому доносу, обвинявшему Сегюра, Рёдерера, Талейрана и еще нескольких человек в причастности к заговору, имеющему целью восстановление монархии, Баррас хода не дал (см.: Lacour-Gayet. Р. 231-232).

¹³⁴ Особенно неприятны для г-жи де Сталь были два эпизода, произошедшие в 1800 г.: 25 февраля Талейран не пригласил ее на большой бал, где присутствовали все значительные особы Парижа и, главное, сам первый консул. Напротив, в июне 1800 г., когда г-жа де Сталь появилась на балу у г-жи де Монтессон, которая некогда была любовницей герцога Орлеанского (того самого, который во время Революции получил прозвище Филипп-Эгалите и заседал в Конвенте), а теперь занимала почетное место при дворе Бонапарта, толпа отхлынула от нее и только графиня Дельфина де Кюстин (1770-1826), мать будущего писателя Астольфа де Кюстина и сестра доброго знакомого г-жи де Сталь, Эльзеара де Сабрана (см. примеч. 544), не побоялась подойти и заговорить с ней; вскоре в ее честь Сталь назвала Дельфиной героиню одноименного романа, где этот эпизод использован дважды.

¹³⁵ Объявление о назначении Констана членом Трибуната появилось в «Монитёре» 7 нивоза IX года (28 декабря 1799 г.), а речь, прогневившую Бонапарта, друг г-жи де Сталь произнес в Трибунате через неделю, 15 нивоза (5 января 1800 г.). Поводом к ней стал проект рассмотрения законов, представленный правительством 12 нивоза и предписывавший трибунам осуществлять это рассмотрение строго в назначенный день. Констан спорил с теми, кто хочет заставить трибунов «рассматривать предложения правительства, можно сказать, на лету, в надежде, что мы не успеем в них вглядеться» и что они «станут законами прежде, чем мы сможем на них посягнуть». В этом случае, предрекал Констан, Трибунат не сможет выполнять ту задачу, ради которой он был создан, а именно отстаивать интересы народа, и в нем возобладают «низкопоклонство и безмолвие — безмолвие, которое услышит вся Европа» (цит. по: Gautier. Р. 38). Тон Констана, хотя и вполне умеренный, раздражил Бонапарта своей независимостью. В тот же день в «Журналь де Пари» Рёдерера появилась статья, явно инспирированная первым консулом; в ней Трибунат с прискорбием именовался «организованной оппозицией», а о членах его говорилось следующее: «Неужели правда, что трибун обречен всегда, не имея причины и не зная меры, противостоять правительству, нападать на все, что оно делает, и на все, что оно предлагает; выступать против правительства, когда оно одобряет все действия трибуна; клеветать на правительство, когда оно говорит о трибуне только хорошее; оскорблять правительство, когда его усердие оказывается достойно самых великих похвал; вносить смуту во все, что правительство благоустраивает; лишать правительство сил и выбивать у него почву из-под ног, когда оно более всего нуждается в твердости и силе; объявлять ему войну, когда само оно стремится к миру; болтать вздор, когда оно выказывает мудрость; удручать его, когда оно наслаждается совершёнными им благодеяниями; возмущаться и раздражаться, когда его поведение вселяет радость в сердца большей части французов и надежду в сердца всех их без изъятия? Если бы ремесло трибуна состояло именно в этом, оно было бы самым подлым и отвратительным из всех ремесел» (цит. по: Gautier. Р. 36), Впрочем, репрессии первый консул обрушил не столько на самого Констана, который до начала 1802 г. продолжал свои выступления в Трибунате, сколько на г-жу де Сталь, которую не без оснований считал вдохновительницей независимого трибуна.