145 Ср. устный рассказ Сталь о Талейране, переданный анонимным мемуаристом в записке о пребывании писательницы в Стокгольме: «Г-жа де Сталь говорила: “Г-н де Талейран был человек умный и острый на язык, однако он не умел написать ни одной страницы, где мысли его были бы изложены связно и четко. Когда Ревбель, не любивший его, хотел сыграть с ним шутку, он вызывал его на долгий разговор, а дослушав его речь до конца, говорил: “Директория полностью согласна с вашим мнением; мы просим вас пройти в соседнюю комнату и записать ваши соображения”. Не было случая, чтобы Талейран не сослался на мигрень, лишь бы этого не делать”. Наследный принц [Бернадот], который тоже не любит записывать свои мысли собственноручно, отвечал г-же де Сталь: “Полагаю, сударыня, что г-н де Талейран, как и многие другие, не горазд писать и что перо не поспевает за быстрым его вдохновением и за озарениями его ума. Сколько я помню, речь, в которой он сообщил Учредительному собранию о смерти Мирабо и которая снискала столь большой успех, была сочинена не кем иным, как вами, сударыня!”» (цит. по: Riordan S. М. Un manuscrit inédit sur le séjour de Mme de Staël à Stockholm // CS. № 48. Р. 84-85). Молва приписывала г-же де Сталь также участие в подготовке доклада о народном образовании, который Талейран произнес на заседаниях Учредительного собрания 10, 11 и 19 сентября 1791 г. и на который сама она сослалась в предисловии ко второму изданию ОЛ (см.: О литературе. С. 63; DAE-1996. Р. 90); впрочем, доклад этот приписывали самым разным мыслителям той эпохи, а сам Талейран в своих «Мемуарах» открыто признается, что пользовался советами «образованнейших людей своего времени» (см.: Lacour-Gayet. Р. 144-145). То обстоятельство, что тексты, подписанные его именем, Талейрану на самом деле не принадлежат, отмечают многие мемуаристы, оценивая этот факт по-разному, в зависимости от их отношения к герою воспоминаний. Так, ненавидевший Талейрана Шатобриан произносит приговор: «Неспособный самостоятельно написать ни строки, господин де Талейран нанимал сведущих людей, которые работали на него: когда, зачеркнув и переправив все, что не нравилось хозяину, его секретарь наконец составлял депешу во вкусе министра, тот переписывал ее своей рукой» (Шатобриан. С. 577). Напротив, под пером боготворившего Талейрана князя П. Б. Козловского та же черта предстает едва ли не добродетелью: «Мало кто из государственных людей был так невежествен, как г-н де Талейран [...] Однако [...] он с таким вниманием слушал поучительные речи своих собеседников, его способность впитывать знания была так велика, а умение подводить итог услышанному так сильно развито, что он усваивал себе сокровища, находимые таким образом, сообщая им притом форму столь оригинальную и индивидуальную, как если бы он сам почерпнул эти сведения из источников. Он с трудом мог написать письмо, но из различных, совершенно несходных набросков создавал целое столь безупречное, что его можно было уподобить правильным узорам калейдоскопа» (Козловский П. Б. Социальная диорама Парижа. М., 1997. С. 134). Самыми большими специалистами по приданию письменной формы идеям Талейрана были два его подчиненных в министерстве иностранных дел: начальник первого, северного, отделения барон Дюран де Марёй и начальник второго, южного, отделения граф д’Отерив; особенным умением превращать бесформенные черновики Талейрана в связные и логичные тексты, впрочем, точно выражавшие мысль министра, отличался Дюран (см.: Lacour-Gayet. Р. 412-414).
146 Шарль-Морис де Талейран-Перигор происходил из древнего рода; в начале XVII в. Людовик XIII выдал его предку королевскую грамоту, подтверждающую его происхождение от графов де Перигоров, соперничавших в X в. с королями Франции.
