— У моей бабушки тоже квартировали девушки, — вспомнила она.
— Умные родители старались определить девчонок под присмотр квартирных хозяек. Насколько я помню, только у Лободы никогда не проживали студентки. Что уж скрывать, редкостной грязнулей была покойная. Масло на стол пролила и даже не вытерла. А ты знаешь, что эксперты нашли яд именно в этой лужице? Больше отравленного масла в доме не оказалось.
— Откуда же в нём взялась отрава? — удивилась Люба.
— Хороший вопрос, — тяжело вздохнул участковый. — Вот и приходится теперь таскаться по дворам, как бездомному, выясняя, где Евдокия Фёдоровна поживилась ядом.
Люба удивленно покосилась на Петра Григорьевича. Она не могла понять его равнодушия — на вверенном ему участке убит человек. Неужели неинтересно узнать, кто убийца? А вдруг это не первая жертва, и ещё погибнут люди?
— Старушки не уважали покойную, хотя, в силу обстоятельств, поддерживали с ней приятельские отношения, — попыталась она растормошить участкового. — Всё местные бабульки когда-то работали на фабрике, а вот Евдокия Фёдоровна торговала пивом в парке. Мне бабушка рассказывала, что по молодости женщины часто ссорились, когда продавщица отпускала их мужьям пиво в долг, а потом со скандалом требовала деньги с жён.
Но Пётр Григорьевич лишь лениво отмахнулся.
— Это когда было? Бабки уже четверть века, как на пенсии, да и мужей похоронили в незапамятные времена. Гиблое это дело, вот что я скажу.
Первый дом, в который они заглянули, принадлежал Марии Ивановне.
— Любочка? — удивилась старушка, увидев на пороге девушку. — Ты чего к нам? Я 'скорую' не вызывала.
— Я с Петром Григорьевичем.
Только тут Марья Ивановна разглядела, что за спиной гостьи маячит участковый.
— Так проходите, — сразу же засуетилась хозяйка, — сейчас чаю попьем с вишневым вареньем.
Марья Ивановна умела создавать уют в доме, и даже сейчас, хотя силы у старушки уже были не те, в чистенькой комнате приятно пахло домашним печеньем. Везде, где только можно, лежали белоснежные вышитые салфетки, а на подоконниках красовались румяными боками огромные яблоки.
Как и следовало ожидать, вишневое варенье оказалось выше всяких похвал.
— Вот умрем, и некому будет настоящее варенье сварить, — довольно вещала хозяйка. — Здесь ведь в чем хитрость — нужно вытащить косточку, а взамен вложить кусочек ореха. Потом сварить особый карамельный сироп…
Пётр Аркадьевич зазевал и уставился в окно.
— Всё это очень интересно, — терпеливо выслушала рецепт Люба, — но мы здесь по-другому вопросу. Осень… наверное, одолевают крысы?
— С холодами они норовят переселиться поближе к кладовым, — охотно согласилась хозяйка.
— Вы какой-нибудь отравой пользуетесь?
— Ветками бузины. Ну, и кошку не зря держу. А что случилось?
— Согласно экспертизе, Евдокия Федоровна отравилась маслом с крысиным ядом. Где вы обычно покупаете масло?
Марья Ивановна ответила не сразу. Задумчиво пожевав губами, она нервно постучала пальцами по столешнице.
— Фермер привозит — хорошее, душистое. Мы запасаемся, чтобы хватило на весь год. К нам в Филатовский каждый второй четверг приезжает автолавка, но там всё слишком дорого.
— И Евдокия Федоровна делала запасы?
— Ну, как сказать — предпочитала у нас в долг брать. Вечно по всем углам без спроса шарилась.
— А крысы у неё водились?
Марья Алексеевна презрительно фыркнула:
— По такой-то грязи полчищами ходили, пока она котов не завела. Те худо-бедно, но справлялись. Так что не пойму, зачем Федоровне крысиная отрава понадобилась? Что-то вы там напутали в милиции.
— В полиции.
— А не один ли хрен? — грубовато закончила разговор хозяйка. — Идите уж, с Богом.
Следующим ближайшим к ним жилищем был дом Софьи Никитичны.
Поднявшись на крыльцо, Петр Григорьевич громко постучал. Сама по себе распахнулась дверь, и девушка с участковым оказались в сенцах.
— Никитична! — позвала Люба, заглянув в горницу.
Но и там было пусто.
— Вот такие нравы у них в Филатовском: бросают дома открытыми, — заворчал Петр Григорьевич, — заходи, бери, что хочешь. А милиция потом рыскай — ищи пропажу.
Но Любу гораздо больше заинтересовал стоящий у дверей шкафчик. Полки были плотно заставлены склянками, бутылями, банками из-под кофе, пакетиками с гранулами.
— Не здесь ли крысиный яд?
Петр Григорьевич, брезгливо поморщившись, принялся перебирать содержимое полок, вчитываясь в названия.
— Да вроде бы нет. Удобрение какое-то. О… глянь-ка!
И в его руках оказалась красивая бутылка из-под рижского бальзама — в отличие от прочего запыленного хлама она была новенькой и яркой.
— Вон чем старушки у нас балуются.
Люба улыбнулась.
— Надо же, когда-то такая же бутылка хранилась у моей бабушки. Только держала она её в серванте — на самом видном месте. После того, как бальзам закончился, бабушка налила туда настоянный на травах самогон, и хвасталась, что её настойка полезнее, чем бальзам.
— Неужели? — заинтересовался Петр Григорьевич и снял с полки бутылку.
Люба с округлившимися глазами наблюдала, как он откручивает пробку, и когда участковый поднес горлышко к лицу, испуганно дернула его за рукав:
