Люба вспомнила про недавние язвительные реплики относительно памяти Анны Васильевны.
— А почему же тогда Софья Никитична упрекнула её "дырявой" памятью? А Клавдия Петровна сказала, что та история была "при царе Горохе".
— Фу, — старушка брезгливо скривила и без того морщинистое лицо, — не люблю об этом вспоминать. Тогда ещё ПТУ работал, и почти в каждом дворе стояли на квартире студентки. Пятнадцать рублей в месяц — в те годы хорошие деньги. И вдруг у Васильевны пропал мешочек с шерстью…
Петр Григорьевич сразу же вспомнил скандал.
— Ох, какой тогда шум поднялся! Васильевна спросила про шерсть студенток, и тут приехала мать одной из них, накричала на Анну Васильевну и устроила обыск в её доме. Шерсть вроде бы нашлась в холодильнике?
— Да, в сенцах стоял старый холодильник. Туда не заглядывали с того дня, как он сломался. Каким образом шалопутная баба догадалась, что шерсть именно в морозилке — не известно, но крик подняла на весь посёлок. Позорила Васильевну последними словами. Мало того, нажаловалась директору ПТУ, и с тех пор студенток предупреждали, чтобы не шли на квартиру к Серовым. А позору-то какого Васильевна натерпелась — некоторые соседи перестали здороваться.
— И до сих пор неизвестно, кто засунул шерсть в морозилку? — полюбопытствовала Люба.
Баба Груня тяжело вздохнула.
— Как-то под хмельком она сама мне всё разболтала — хвалилась, какая умная и хитрая.
— Кто "она"?
— Федоровна, кто же ещё. К ней на квартиру отказывались девчонки идти — брезговали. Мы ей говорили, что сначала порядок в доме надо навести, а потом людей приглашать. У Серовых же в доме всегда была идеальная чистота, как в операционной. Ну, Дунька из вредности украла шерсть и спрятала в морозилку, а потом втихомолку потешалась, глядя, как Нюру люди гнобят.
— А вы рассказали Анне Васильевне об этом?
Баба Груня окинула насторожившихся гостей снисходительным взглядом.
— Думаете, это Нюра её укокошила? С чего бы ей сейчас Федоровну травить, да ещё крысиным ядом? Как бы она его подсыпала?
— Экспертиза выяснила, что яд был растворен в подсолнечном масле.
— Ну, слышала я, что яд маслом заливают, чтобы привлеченные запахом крысы им полакомились. Но Федоровна ведь не крыса, чтобы так на запах позариться, что жрать всё подряд?
— На столе была лужица пролитого масла. И эксперты нашли в ней следы отравы.
Баба Груня досадливо крякнула:
— Откуда оно там взялось? Не слизывала же покойница масло со стола?
— Не знаем, а только емкость с отравленным маслом в доме не нашли.
Что-то промелькнуло в глазах старухи, заставившее Любу напрячься — бабулька явно знала больше, чем говорила.
— Ступайте с миром, — внезапно заявила старуха. — Ищите настоящих преступников, а здесь вам делать нечего.
— Но кто-то же накормил гражданку ядом, — недовольно возразил участковый.
— Только луканька знает, где покойница его надыбала и зачем натрескалась отравленного масла. Идите уж!
Выбирались Люба и Петр Григорьевич из Филатовского уже в сумерках.
— А я тебе говорил, что нет ничего хуже, чем иметь дело со старухами, — тяжело вздохнул участковый. — Ничем их не напугаешь, несознательные, упрямые. Вот весь день промотались, а что выяснили? Завтра на планерке у начальства выступать не с чем.
Весь вечер Люба размышляла над этим делом. Только у Анны Васильевны был весомый повод совершить преступление. Но как старушка подсунула яд Федоровне?
Люба подскочила среди ночи, внезапно проснувшись от поразившей её догадки: бабульки толковали о привычке Евдокии Фёдоровны совершать мелкие кражи, к тому же она была пьяницей.
"Фёдоровна украла отравленное масло! Кто-то, зная о её клептомании, специально оставил на виду бутылку с ядовитым содержимым. Но самогон с маслом не спутаешь — даже сквозь стекло видно, что другая консистенция жидкости. Если только… если только бутылка не керамическая!'
Любу даже дрожь пробрала, когда она вспомнила, как по найденной у Софьи Никитичны бутылке из-под бальзама катились капли маслянистой жидкости.
'Не приведи Господь, Петр Григорьевич отхлебнул бы. А Федоровна… она же часто бывала у бабушки. Увидела точно такую же красивую бутылку, вспомнила, что покойница хранила в ней настойку — наверное, бедолага подумала, что Никитична тоже какую-нибудь травку залила самогоном'.
Девушка вылезла из-под одеяла, и нервически заходила по комнате.
'Так-так… И ведь Никитична при мне признавалась, что у неё аллергия на кошек. Как же она тогда воюет с крысами? Травит крысиным ядом. Значит, отрава у неё есть. Неужели она настояла яд на масле и налила в бутылку из-под бальзама? Но зачем Никитичне травить безобидную пьянчужку?'
Чтобы хоть как-то успокоиться, Люба отправилась на кухню и поставила на конфорку чайник.
'Ничего себе безобидная! Вон как подставила Анну Васильевну. Может и Никитичне какую-нибудь пакость подстроила, о которой я просто не знаю. Но почему старушка не уничтожила столь важную улику, и бутылка преспокойненько стоит в шкафу?"
Чайник никак не хотел закипать, в отличие от несчастной любиной головы.
