— Осторожнее, бабульки на самогоне настаивают и мухоморы!
Рука участкового дрогнула, и он едва не выронил бутылку. Из неё выплеснулось содержимое, сразу же изгадив маслянистыми разводами блестящую керамическую поверхность.
Петр Григорьевич выругался, и быстро, чтобы не испачкать пальцы, поставил бутылку на место.
— Что я — дурак пить невесть какую дрянь? Здесь точно мухоморы.
Софью Никитичну и двух её престарелых подружек они обнаружили в доме Клавушки.
Женщины сообща квасили капусту. По всему дому плыли запахи капустных кочерыжек и томящейся в печи паренной тыквы. В глубоких мисках ждали своей очереди горы натертой моркови и клюквы. Но не все кромсали капусту: Анна Васильевна, с перевязанной пуховой шалью поясницей, устроившись возле печи с клубками шерсти, вывязывала сложный узор. На носках её валенок притулился котёнок.
"Любят животные Анну Васильевну: вчера Полкан ластился, сегодня котофей прилип" — умилилась Люба.
Старушки им отнюдь не обрадовались.
— Чего это милиционеры по нашему поселку то и дело шастают? — удивилась Клавушка. — Ты, Любочка, не думай, что мы тебе не рады, но всё же шибко интересно, что вам здесь понадобилось?
— А ты не слышала, когда похороны? Уже шестой день пошёл, как помер человек, а ни слуху, ни духу, — подхватила и ещё одна старушка, которую по фамилии все дразнили Кнышихой.
Софья Никитична с досадой крякнула, поправляя слуховой аппарат, и также уставилась на гостей.
— Идёт следствие, — пояснила старушкам Люба, — выяснилось, что Евдокия Федоровна отравилась крысиным ядом.
Старушки перестали стучать ножами и так глянули на фельдшерицу, что она почувствовала себя написавшей в штанишки пятилетней девочкой.
— С чего бы это Федоровне травиться, когда она заказала новый телевизор? Уж дождалась бы по любому, пока его привезут, — презрительно хмыкнула Клавушка — Вот мой внук…
Рассказ о внуке мог затянуться надолго, поэтому Петр Григорьевич поторопился её перебить:
— А откуда у Евдокии Федоровны деньги на телевизор появились?
— Кредит хотела оформить.
— Может, она приняла яд по ошибке? — Люба решила зайти с другой стороны. — Кому-нибудь известно — покупала ли Евдокия Федоровна отраву от крыс?
— Нет, не покупала! — вступила в разговор Анна Васильевна, нервно застучав спицами. — Зато я хорошо помню, как…
Неизвестно, что она хотела сказать, но её перебила, наконец-то, настроившая слуховой аппарат Софья Никитична:
— Да уж ты, Васильевна, помалкивала бы: прославилась в своё время с дырявой памятью-то.
— Не надо мне рот затыкать, — тотчас взорвалась Анна Васильевна. — И ту историю тоже поминать не надо!
За перебранкой обеспокоенно наблюдала хозяйка дома.
— Зачем ты, Никитична, вспомнила, что было ещё при царе Горохе? — укоризненно нахмурилась она. — А что касается крысиной отравы… нехорошо такое говорить про умерших, но иногда за Фёдоровной водилось — могла прихватить, что плохо лежит. Деньги или что ценное не брала, а так… по мелочи. И ловили её на этом, и стыдили, а она все смешочками отделывалась. Ну, теперь на том свете будет отвечать за свои проделки. А нам больше сказать нечего. Старые мы… голова уже плохо варит. Иногда час одеваюсь, а выйду на улицу — направо посмотрю, налево посмотрю, и не могу вспомнить, куда так долго собиралась.
— Я же говорил, что мы ничего не узнаем, — шепнул девушке Петр Григорьевич.
Между тем, хозяйка дома вернулась к своему занятию, но, рубанув пару раз ножом по капусте, добавила:
— Ну, умерла и умерла Фёдоровна. Какая разница почему? Назад-то её не воротишь. Не стоит Дунька ваших стараний — ни живая, ни мертвая.
Вот и поговори со старушкой после таких речей!
Но оставалась ещё одна жительница Филатовского — Баба Груня. Именно она обнаружила тело, поэтому могла многое прояснить.
Старушка не попала на посиделки, потому что прихворнула.
— Поясницу что-то ломит. На прошлой неделе Васильевну прихватило, а теперь, видимо, моя очередь подошла, — пожаловалась она незваным гостям, держась за спину. — Да, вы садитесь, не стесняйтесь. Я вам чайку с травками заварю.
Баба Груня была местной травницей, и её дом пропах густыми ароматами сухих растений, в изобилии развешанных пучками вдоль беленых стен.
"Если бы Бабе Груне пришло в голову отравить соседку, она не стала пользоваться крысиным ядом — нашла травку хитрую какую-нибудь" — подумала Люба.
Хозяйка дома не стала ходить вокруг да около:
— Пётр Григорьевич, Федоровна что-то не то сожрала перед смертью?
— Крысиного яду, — неохотно признался участковый.
— Вот прожила абы как, и умереть достойно не сумела. Теперь её кобеля корми. А больно он мне нужен? Хорошо хоть котов Васильевна забрала, а то мявкали бы у порога — душу выматывали. А у Васильевны вы уже побывали?
— Она у Клавдии Петровны.
— Вот ведь… обещала шаль связать, а сама отправилась капусту квасить. А ведь всю прошлую неделю пластом провалялась — я ходила к ней печку топить.
— Анна Васильевна трудится над шалью, — заверила её Люба. — Не думайте, она про вас не забыла.
Баба Груня удивленно посмотрела на девушку.
— Да я и не думаю: у Васильевны память на редкость хорошая.
