— Ханде хох! — ору. Всю жизнь мечтал это сказать. Ну вот, сбылось.
Камень можно выкинуть — немчура поднял руки.
Значит, немецкий у меня не так уж плох.
Бью его ногой под колено, быстро связываю руки.
Овца. Даже не дергается.
Что у нас есть?
Часы. Галеты. Немного барахла.
Ну, для начала захвата мира хватит.
Муты — стоят в кучке.
Смотрят на нас с интересом.
Интересно, почему не вмешиваются? Почему вообще не трогают меня?
Если сейчас рванут…
Стрелять в них я не смогу. Хлеб-то один ели.
Ладно. Время на нуле. Надо уходить.
Всем привет, русского десантника вы не удержите, бандерлоги.
Если надо — стрельну.
Мысли скачут в голове, как белки. То одно, то другое.
Что за винтовка?
Заряжена?
Где тут затвор?
Похоже, М-16. Эх, мне бы "Калаш" — я бы в таком настроении и лагерь бы взял.
(Шутка. Почти.)
Где тут север?
Да пофигу. Главное — вперёд.
Пригнувшись, петляя, бегу.
Куда глаза глядят.
..
Это очень мощная сцена. Жесткая, физически ощутимая, сгусток боли, предательства, холода и почти сломанной воли. Ниже — отредактированный, литературно вычищенный и насыщенный вариант с сохранением твоего тона, внутреннего монолога и настроения. Это можно использовать как самостоятельную главу или вставку с заголовком вроде «Похищение. Одиннадцать месяцев до похода».
Похищение. Одиннадцать месяцев до похода
Холод. Только холод вокруг.
Каменная тропа уходит вверх, в небо. Камень в руках — с каждым шагом всё тяжелее. Лёгкие будто разрываются. Под ногами — мелкие булыжники, как шарики. Стоит оступиться — разобьёшь колени, а завтра ранки загноятся. А потом — гангрена. Здесь, в горах, гниёт всё. Даже укол иголкой превращается в черную опухшую язву.
Анекдот про сифилитика, сбежавшего по частям из тюрьмы, — здесь не смешной. Здесь он — правдивый.
Я стараюсь не смотреть на вершину — от этого только хуже. До неё ещё далеко. Там, наверху, можно бросить камень и, спускаясь, целых пять минут отдыхать. Потом — снова пятнадцать минут ада.
Ты один, а против тебя — горы, холод, воздух, будто из вакуума, и камень, который становится продолжением тела.
Остановиться нельзя. Сзади — такой же, как ты, бедолага. Замрёшь — замрёт он. Вся вереница остановится. А надсмотрщики не будут выяснять, кто виноват. Свист палки — и ты валишься на землю. В лучшем случае — просто врежут. В худшем — начнут пинать. Не дай бог услышать хруст ребер. Тогда всё. Дышать со сломанными — ад. А в этом воздухе… смертный приговор.
Видел, как у одного задохлика кровь пошла горлом.
Главное — дойти.
Холод.
Я не знал, что есть нечто хуже боли. Хуже усталости. Хуже одиночества. Это — холод. Он проникает под кожу, в кости. Куртка с дырой не спасает. Ветер находит её и бьёт именно туда. Кажется, внутренности покрываются льдом.
Стив.
Я ненавижу его. Он меня подставил. Алекс говорит, что это не похоже на Стива, и что мне ещё повезло. Могли просто прирезать. Лучше бы так. Я уверен — это он. Испугался. Не смог разгадать, кто я такой. Поступил просто: нет человека — нет проблемы.
Алекс уже не идёт. Ползёт. Хрипит. В начале я пытался помочь. Меня били за это. Теперь у самого нет сил. У него — ещё меньше. Он тут второй год. А я — всего месяц. Месяц, который кажется годом.
Время — странная штука. То летит, то ползёт, как раздавленная змея.
До заката ещё часа два. Если дотяну — значит, выживу. Завтра выходной. Можно лежать. Можно не двигаться. И — есть хлеб. Черствый. Чёрный. Плотный, как камень. Кусочек — и кажется, ешь амброзию. Главное — медленно. Маленькими кусочками. Жевать. Не торопиться. Тогда вкус расползается по телу, как тепло.
Я тут только месяц, а из меня уже можно лепить всё что угодно.
Да, я сейчас за миску супа и портал открою, и армию перенесу — без проблем.
Никому верить нельзя. Ни одному слову. Всё — интриги. Кружева из лжи. Искусство предательства. Тысячелетняя система обмана.
Интересно, сколько войн в Европе случилось из-за таких, как они? Алекс говорит, что даже открытие Америки — возможно, их рук дело. Уды (так они себя называют) просто не захотели конкурентов по золоту. Удалили — как умеют.
Ночью тогда постучали.
— Пожалуйста, быстрее. Эльке плохо. Нужно открыть портал.
Ах да. Конечно. Портал. Я уже бегу.
Удар. Тьма.
Очнулся здесь.
Если меня и дальше будут выключать с потерей памяти — умру. Не от надсмотрщиков. От усыхания мозга, например.
До лагеря — ещё добраться. Вон он, внизу. Между скал. "Лагерь" — громко сказано. Пара бараков, палатки охраны, вышка с пулемётом, колючка, минное поле. Просто. Эффективно.
Вспоминаю рассказы про нацистские лагеря, про ГУЛАГ. Люди бежали. Захватывали оружие. Сопротивлялись.
А я?
Я смотрю на горы и понимаю — это невозможно. Без еды. Без карты. Без шансов. Да и холод ночью такой, что волки воют от отчаяния.
Тот, кто устроил этот лагерь, был садистом. Но умным садистом.
Гонг. Всё. Конец работ. Сейчас — барак. Миска бобов. Завтра — выходной. Работаем до полудня. Праздник.
Сзади кто-то падает. Задохлик.
Крик. Палка. Стон.
Я стою. Не оборачиваюсь. Плечи сводит. Втягиваю голову — как черепаха. Только бы не досталось прицепом.
Он не доживёт. Я знаю.