Я загнусь. Если не от побоев — от воспаления. Тело мокрое от пота. Ветер хватает тебя и превращает в кусок льда. Ночь в горах — чистая, звёзды будто рукой достать можно. Но как только солнце начинает пригревать — в долину обрушивается ветер. Бешеный. Леденящий.
Люди мрут. От простуды. От бессилия. От голода.
Кормят здесь, как в аду. То есть не кормят.
Я всё думаю: где мы? Алекс говорит — Пакистан. Если он говорит — значит, так и есть. Всезнайка.
Кто бы мог подумать, что я окажусь здесь? Я ведь когда-то жалел, что не попал в Афган. Ирония. И в Афган попал. И на войне побывал. Только этот "тур" я не заказывал.
Все мои прошлые проблемы — теперь кажутся смешными. Не хватало денег? Ха. Здесь счастье — это кусок хлеба и тёплая кровать.
Всплывает перед глазами ванна. Горячая. Пена. Пар...
Нет. Только не это. Не думать. Иначе — только с обрыва. И охрана, как специально, рядом. Видят, что человек ломается — и будто дают возможность свернуть с тропы.
Но нет, Стив. Не дождёшься.
Ты думаешь: нет человека — нет проблемы?
На выкуси.
. Разговор у буржуйки
Странное всё-таки существо — человек.
Весь день мечтаешь завалиться спать, съесть пайку — и отключиться. А стоит увидеть рядом с буржуйкой сидящего Алекса, как пайка исчезает в одно мгновение, а ноги сами поджимаются от ледяного пола. Сажусь рядом.
Все уже давно спят. Барак большой, места хватает. Но чем дальше от буржуйки — тем холоднее. Поэтому заключённые спят вповалку, почти друг на друге. Главное — тепло. Остальное неважно.
Мы сидим у буржуйки, и я донимаю Алекса вопросами. Он не сопротивляется.
Историк. Пацифист. Белая ворона среди волков. Единственный, кто отказался идти в поход. Сначала косил, потом — в открытую. Такого здесь больше нет.
Здесь — в основном такие, как я. Прикоснувшиеся к тайне. Нас не убили только потому, что мы связаны кровью. Это не значит, что мы кого-то убили. Нет. Просто у нас дети от удов. Если есть ребёнок — убивать нельзя. Логика железная: ребёнок вырастет — может отомстить.
Убивать нельзя.
А вот замордовать — пожалуйста.
Здесь арестанты — это сломленные. Те, кто не прошёл ритуал, не сдал экзамен кровью. Не смог шагать за фалангой и добивать раненых.
Что может быть проще? Берёшь копьё с игольчатым наконечником и втыкаешь в горло. Желательно — сразу в сердце. Если не попадёшь — раненый будет корчиться, может выбить оружие или сломать наконечник.
Вот она — романтика войны.
Хотя у нас, в Чечне, тоже бывало всякое. Иногда хуже.
Но здесь — особый сорт.
Люди, не сумевшие жить рядом с теми, кто легко убивает себе подобных. Удов — не волнует, кто ты был. Ты или стал своим — или отброс.
Половина заключённых — мягко говоря не в себе. У них галлюцинации, ночные крики, страхи. Остальные — просто запуганные до такого состояния, что их не отличить.
Алекс, конечно, рассказчик от Бога. Но тоже чуть не в себе
Сидит, глаза прикрывает, лоб морщит, чешет подбородок.
Сегодня — про кастовость и клановость.
— Вот скажи мне, — завёл я, — почему всё ещё так держатся за эти ваши догмы и традиции? Почему все так послушно идут воевать, рискуя жизнью? Мир же большой — можно сбежать, спрятаться, отпор дать...
Алекс усмехнулся:
— Куда сбежать? От чего? Бежать просто. А оставить родителей, друзей, дом — очень сложно.
И, поверь, для подростка — поход это мечта. Это билет во взрослую жизнь. Это как у вас — армия. Только без цирка.
Если уж кто и сбежал — значит, он не воин. Он может предать. Поэтому удов не ищут. Не предадут. Если найдут — бросят сюда.
Но лагерь — не преграда для уда. Он отсюда уйдёт, когда захочет.
— А ты? — удивился я. — Почему ты не ушёл?
— Сейчас — сил нет. Тогда — не знал куда. Да и зачем? Что за жизнь я проживу у вас?
— Ну, хоть охранником устроился бы... — неуверенно сказал я.
Алекс поворошил угли.
— Ты думаешь, я не смогу устроиться в вашем мире? Я знаю пять языков. Просто… ваша жизнь мне неинтересна.
У вас всё крутится вокруг денег, экрана и понтов. И вы на это тратите всё: молодость, здоровье, любовь. А потом — приключение у вас это "съездить за границу".
Вы живёте, как во сне. Родились, выросли, умерли — и всё на одном месте. Как будто у вас ещё одна жизнь в запасе.
Он откинулся назад.
— А теперь к клановости. Антропологи давно доказали: самые крепкие связи — семейные, клановые и кастовые. Но именно клановые — самые устойчивые.
Клан — это не родители, которые всегда пожалеют.
Клан может наказать — так, что тюрьма покажется раем.
Но и защитит, как никто другой. Это не абстрактное государство. Это конкретные люди. Свои. Законы жёсткие — но понятные.
— Пример. Лет двадцать назад в австрийском клане Гордов пропал парень. Объявили: пять миллионов за информацию. Через пять лет один полицейский слил инфу — албанцы. Заплатили. Потом вырезали всех. Тихо. Без шума. Но больше от туда шумане было
Знаешь зачем?
Чтобы все знали — мёртвые могут отомстить.
Чтобы у каждого бойца была уверенность: если он погибнет, его дети получат не пенсию в 300 евро, а всё, что есть у клана. Их усыновят. Им дадут всё. Это — честь.