Несмотря на старания пожарных и спасателей, к вечеру особняк местного «писателя» выгорел до основания. Похожий на обуглившийся скелет, он утопал в серой пене на глазах бесчисленных зевак. Казалось, к этому месту, словно на празднование какого-то мрачного языческого действа, собрался весь город. Невесомые хлопья пепла плыли в воздухе, оседая на одежде и лицах, но никто особо не переговаривался, хотя подобные события всегда сопровождаются громкими возмущениями или хотя бы тихими подозрительными перешёптываниями. Толпа в пугающем молчании наблюдала за появлением на теле города гадкого чёрного ожога.
– Псоглавцы сделали это? – спросил Берт ни к кому конкретно не обращаясь. Его сестра сидела рядом на заднем сидении Клаудии и молчаливо наблюдала за происходившим вокруг через окно автомобиля. Отвечать на повисший в воздухе вопрос она не спешила.
Затянувшееся молчание прервала госпожа Сапфир, по обыкновению исполнявшая роль водителя:
– Это мог сделать кто угодно, Адальберт, – произнесла она сдержанно и направила свой пристальный васильковый взгляд на Констанцию. – У Диккенса было много недоброжелателей. Вам это должно быть хорошо известно.
Конни ничего не ответила на это замечание. Слова дамы звучали здраво и вполне обоснованно. У человека, проживавшего в этом доме, было много врагов. Помимо откровенно обозлившихся на него псоглавцев, были и те, кого шантажист держал в заложниках лишь одному ему известными тайнами.
Но едкое замечание Варга так и звенело эхом в голове девушки. Ди Граны указали авторитетным перстом на Диккенса, и кто-то решил – этого достаточно, чтобы вынести ему приговор. Не было никаких сомнений в том, что дом подожгли. И, когда его поджигали, хозяин находился внутри.
Расчёт скорой помощи уже мчал обгоревшего Альфреда Диккенса в сторону больницы. Он был жив. Пока жив. Шансов на спасение было мало, на полное выздоровление – никаких. Ткань его безупречного белого костюма, сгорая и плавясь, вросла в кожу, дыхательные пути и лёгкие отравил едкий чёрный дым. На теле не осталось ни одного сантиметра, не опалённого чудовищным жаром. Очевидно, когда вокруг мужчины сомкнулось кольцо огня, он не смог ничего предпринять. Спасатели говорят, он просто сидел на стуле в центре гостиной. Почему не бежал, не пытался спастись? Это ещё предстояло выяснить, но Конни могла догадываться. Возможно, его намеренно обездвижили тем или иным способом.
В этот раз кто-то пришёл в дом шантажиста не за компроматом. С пугающей трезвостью Констанция приняла эту мысль: кто-то проник в особняк с одной единственной целью – сжечь этого человека заживо. И она не была уверена в том, что именно чувствовала по этому поводу.
Стоило ли видеть во всём этом справедливое возмездие за смерть Роуэн? Стоило ли включить своё особое хладнокровие, спокойно констатировать «кровь за кровь» и навсегда закрыть для себя эту историю? Даже если и стоило, то Конни не смогла бы сделать этого. От осознания того, с какой болью, одиночеством и всепоглощающим чувством пустоты пришлось столкнуться бедной девочке в последние мгновения своей жизни, в душе всё сворачивалось в тугой узел. Так не должно было быть. Истории не должны так заканчиваться. У несчастных одиноких, всеми покинутых сирот должен оставаться хоть какой-то шанс на счастливый финал. И, если этот мужчина лишил Роуэн того самого шанса, то он заслужил ненависть, порицание, наказание, но…
Но…
Конни почти повторила это «но» вслух и почти что добавила к нему «но что если я ошиблась?». И что, если под порицанием и наказанием она вовсе не имела в виду сожжение человека заживо? Как с этим быть?
Она прикусила губу почти до крови. Голова нагревалась и кипела, а за пределами салона Клаудии медленно опускались сумерки. Толпа зевак вокруг дома Диккенса начинала редеть.
– Поехали домой, – после долгой паузы Конни заставила себя заговорить. Севилла согласно кивнула и, ничего не говоря, повернула ключ зажигания.
Остаток пути прошёл в полнейшей тишине, но Берт, лишь пару раз взглянув на сестру, кажется, совершенно точно понял, о чём она думала. Его не сильно волновала участь шантажиста. После всего, что они услышали от Надин сегодня, он думал лишь о том, с какой радостью он разукрасил бы лицо этого субъекта (посмевшего приписать себе фамилию великолепного писателя) во все оттенки синего и красного. Берт не был сторонником бессмысленного насилия, но и он не мог отрицать – иногда грубая сила доносит информацию и мораль до трусливых негодяев не хуже, чем проповеди и ограничения свободы.
И всё же сожжение – метод радикальный. Даже Берт не стал бы этого отрицать. Но думать о том, кто и почему это сделал, он не собирался. Его гораздо сильнее расстраивало то, что теперь Конни не сможет думать ни о чём другом. Он обнял её за плечи и мягко притянул к себе. И хотя диграновское лицо девушки не выражало никаких эмоций, она медленно опустила голову ему на грудь и устало закрыла глаза.
– Прости, что разбудила Алис… – тихо шепнула она, но брат лишь покачал головой.
– Ты не виновата, Констанция. Ни в этом, ни в чём другом.
