— Если вы хотите получить от Эарнира готовый ответ, я ничем не смогу помочь, простите. Все, что в моих силах, сказать, как я понимаю его волю, — он не хотел лгать этому человеку.
Эльвин кивнул:
— Жрецы для того и существуют, чтобы разъяснять волю богов.
— Все, что творил Проклятый и его слуги — зло. Зло неприкрытое, явное и бесспорное, не ведающее оправданий. Вспомните времена Саломэ Темной — алтари залили кровью.
— Говорят, что Проклятый радуется, заведя человека на ложную тропу.
— Еще больше он радуется, когда гибнут невиновные. Ваша погубленная душа вряд ли превысит в его глазах тысячи спасенных жизней. Что же до позволенного и запретного, все просто. Дерзайте. Если Семерым будет угодно, ваша затея увенчается успехом. Если нет — вы потерпите поражение. Вся жизнь человека — выбор.
— А если я выберу не делать ничего? Не решать?
Адан пожал плечами, забыв, что собеседник его не видит:
— То это и будет ваш выбор, ваша светлость. Ваш и только ваш. Пока вы живы, только вы решаете, насколько он верен.
— А в посмертии?
— А в посмертии каждый из нас ответит за все.
Эльвин поднялся:
— Спасибо. Мне стало легче. Единственный способ узнать результат — поставить опыт.
Граф ушел, а жрец продолжал сидеть на скамье, уставившись в потолок воспаленными глазами. Что ему стоило сказать, что Эльвин задумал богоугодное дело, обнадежить, благословить? Людям нужно утешение, а не истина. Ему просто хотелось хоть на миг разделить свою ношу.
Осень полыхала красками: золото, охра, багрянец, последние проблески зелени. Глэдис сидела в беседке, посреди сада, у ее ног стояла корзина, заполненная только что срезанными поздними астрами — мохнатыми, словно разноцветные клубочки шерсти. Эльвин уехал две недели назад, но вдовствующая графиня все еще не привыкла к его отсутствию. Глэдис сморщилась — в прошлую поездку сын привез из Сурема жену, с чем вернется на этот раз? Бедный мальчик, ничего ведь у него не получится, откажет Высокий Совет, что он тогда будет делать? Без своих опытов и книг ему жизнь станет не мила.
Сама Глэдис не сомневалась в гениальности своего сына: если он говорит, что нашел средство от черной потницы, значит, так оно и есть. Но то она верит, а там, в столице, где его никто не знает, никто слова не замолвит… так дела при дворе не делаются. Графы Инваноса уже второе поколение были домоседами, от старых связей не осталось и следа. Разве что военачальник Тейвор поможет родственнику, но Глэдис не стала бы на это рассчитывать. И она ничем не может ему помочь, снова не может. Как же она ненавидела свое бессилие!
Она прикрыла уставшие от бессонницы глаза — последнее время графиня не могла спать, стоило лечь, подступали воспоминания, и горло опять перехватывал давний ужас. Этот ужас носил имя ее сына. Единственного выжившего сына. Страх потери, пропитавший все ее естество.
Лекарь развел руками, старательно отводя взгляд:
— Ничего нельзя сделать, ваша светлость. Лихорадка, он весь горит, а жар никак не сходит. Сегодня ночью перелом будет, но он так ослаб… Молитесь, утром все решится.
На подгибающихся ногах графиня вышла из детской. Утром все решится, к трем маленьким могилам на семейном кладбище прибавится четвертая. Последний сын, вымоленный, вынянченный, все, на что оказался способен ее ученый муж. Трое не прожили и недели, еще четырех не доносила, скинула. Вся ее хваленая красота ушла вместе с нерожденными сыновьями. А теперь муж мертв, и все, что у нее осталось — хрипящий в бреду мальчик на мокрых простынях. К утру не будет и этого. Она не станет молиться, бесполезно. Семеро играют с ней, как кот с мышью. Они заберут ее сына.
Глэдис прислонилась лбом к холодному стеклу, погрузившись в свою боль, и не услышала мягких шагов за спиной:
— Еще не все потеряно, ваша светлость, — в услужливом голосе наставника Эльвина, только месяц как выписанного из столицы, звучала непривычная твердость, — я знаю, как его спасти.
— Молиться? — С горечью переспросила женщина.
— Молиться. Но не Семерым. Они не помогли вам раньше, не помогут и теперь. Он — последнее прибежище отчаявшихся. Не нужно бояться, госпожа моя, Семеро отвергли вас первыми. А он принимает каждого, кто осмелится служить ему.
— Он? — Едва слышно прошептала она, уже понимая, о ком идет речь, что предлагает этот маленький человечек, отбросивший гигантскую тень в свете факела.
— Решайтесь. Я все подготовил, и место, и жертву. Предвидел, что это понадобится. Я помогу, но вы должны будете сделать это сами, миледи. Это ваш сын, вам платить выкуп.
