Слезы высохли, больше не было слабости, не было страха, появилась надежда. Все зависело от нее, не от воли далеких богов, не от искусства старого лекаря, не от звезд на небе. Только от нее. Так разве может она подвести своего мальчика? Разве не стоит его жизнь жизни этого грязного, вонючего, с цыпками на ногах, крестьянского мальчишки? Его мать только обрадуется, что на один рот меньше кормить. Если, конечно, у него есть мать. Да какая разница, она не будет думать о чужой матери, все, что имеет значение — ее сын. Руки не дрожали, приняв решение, Глэдис не позволяла себе колебаться.
Перелом случился под утро, как лекарь и предсказывал. Но когда рассвело, маленький Эльвин был все еще жив, и целитель, повидавший на своем веку немало больных, уже видел, что мальчик выздоровеет. Проснувшись, он попросил есть, первый раз за две недели, и Глэдис, улыбаясь, кормила сына с ложки янтарным бульоном, заставив себя забыть переполненные ужасом глаза того мальчика. Такие же карие.
А через год, в теплую безлунную ночь наставник Эльвина снова пришел к ней. Она ведь хочет, чтобы с ее сыном все было в порядке? Хочет избавиться от постоянного страха, целовать его лоб, а не пробовать губами — не горячий ли? Аред сохранит ее сына, но за плату. Раз в год, не так уж и многого он хочет. Но она колебалась, ведь Эльвину, на первый взгляд, ничего не угрожало. А назавтра он упал с лошади и вывихнул лодыжку, чудом обошлось без перелома. И хотя Арно громогласно утверждал, что семь раз не упав, всадником не станешь, она решилась.
Вывих вправили, зажило быстро, как по волшебству. И Глэдис, впервые за долгие годы, перестала бояться. Она уже забыла, как это прекрасно — дышать полной грудью, улыбаться, не вздрагивать каждый раз, когда в комнату входят слуги. Арно только удивлялся, не подменил ли кто его дорогую сестру, с чего она вдруг перестала камнем виснуть у него на шее и позволяет сыну не только ездить верхом, но и, о, ужас, фехтовать!
Ее мальчик благополучно вырос, женился, зачал сына… а потом в Инванос пришла черная потница. Ранней весной, в самую бескормицу, когда даже в благополучных землях крестьяне подъедают зимние запасы. Умирали целыми хозяйствами, там, где заболевал один, в скором времени заражались все. Где Эльвин подцепил заразу, она не знала, да и какая разница? Болезнь не делает различий между графом и конюхом. Не до раздумий было, она не отходила от постели сына, теперь уже не зная, кому молиться, кого просить.
Аред обманул ее, недаром его зовут породившим ложь. А Семеро покарали сразу за все: за умерших на алтаре, за короткое счастье, за то, что посмела отринуть их. Глэдис плохо помнила то время, все слилось в один бесконечно длинный серый день. Наверное, она просила богов о пощаде, Ареда — о защите. Эльвин снова выжил, но ослеп. И она знала, по чьей вине. Семеро карают за грехи отцов. Но самое главное, слепой или зрячий, он жив. Она постаралась забыть обо всем, зная, что каждый прожитый день приближает ее к посмертию, к расплате. Глэдис жалела только об одном: что Аред оказался настолько слаб и не сумел сохранить ее сына против воли Семерых.
Эльвин уехал, и у Глэдис было много времени для раздумий. Молодой жрец, появившийся в замке против ее воли, заставил графиню задуматься о том, о чем она предпочитала не вспоминать — о душе. Она по-прежнему ни о чем не жалела, но сознание подтачивал червячок сомнения: в посмертии она заплатит за все. Праведных и благочестивых ждут прохладные сады, ее — раскаленный песок. И Аред бы с ним, с песком, она испытала достаточно боли при жизни, чтобы страшиться ее после смерти. Но она никогда не увидит своего сына, даже после конца времен!
А что, если спасая его жизнь, Глэдис не только обрекла своего мальчика на слепоту, но и лишила посмертия? Что, если Аред оставил на Эльвине свой отпечаток, и он, ни в чем неповинный, разделит участь матери? Быть может, пока не поздно, она должна открыться сыну, чтобы тот мог очиститься? Должны ведь быть у жрецов какие-нибудь обряды на такой случай!
Второй повод для раздумий был более приземленным, но не менее важным: посмертие когда еще наступит, для покаяния время, если что, всегда найдется, хоть и на смертном ложе, а с Клэрой нужно было разобраться здесь и сейчас. Глэдис ядовито усмехнулась, сжав в ладони шелковистую головку цветка, и переломила стебель. Глупая девчонка и не догадывается, что за каждым ее шагом следят и тут же доносят свекрови.
Но до чего же осторожна, лисица! С утра, как проснется, на рассвете, еще до завтрака, в часовню, молиться. После обеда, вместо того, чтобы вздремнуть пару часиков, как раньше, опять молится. Вечернюю службу, на которую обычно только стражники, сменившиеся с поста, ходят, и ту отстоит. Праведна настолько, что хоть фрески в храме с нее пиши! Видать, есть, что замаливать, раз так старается.
