После румынских войск наступили чешские войска. Тогда уже мы свободно могли сказать, что мы русские и исповедовать веру можно было какую угодно, потому что бояться уже нечего было со стороны мадьяр.
Но явились у нас украинцы, которые с помощью правительства начали распространять свою власть и в школах обучать детей украинскому языку; несмотря на то что народ не посылает своих детей в школы, они и до сего дня продолжают свою работу.
Я жил в селе Каменском близ города Екатеринослава. В это время началась революция. В одно прекрасное утро все вышли на улицу посмотреть на проходивших мимо солдат. Солдаты остановились перед зданием правления, на котором развевался трехцветный флаг. Один из офицеров приказал солдату снять его и на его место водрузить красное знамя. Когда флаг сняли, то его привязали к хвосту лошади одного солдата, который должен был ездить с ним по городу. Прошло довольно много времени после въезда большевиков, и жизнь опять вошла в свою прежнюю колею.
Однажды мы были поражены видом здания правления. Красный флаг уже не развевался над домом и не было обычного часового; стекла в окнах были выбиты. Оказалось, что, взбунтовавшись, крестьяне, с которых брали очень большие подати, напали ночью на дом и ограбили его, а комиссаров и важные бумаги увезли с собой. Телефонировали в город, откуда пришел конный отряд и отправился в поиски за бунтовщиками. А из Киева прислали новое правление, которое стало еще хуже обращаться с народом. Начались аресты невинных людей. Некоторый сосед был злой на другого или прямо с ненависти пошел, сделал донос. Его хватали, не спрашивали, виновен он или нет, и сажали в тюрьму. Появились частые грабежи. На заводе стали мало платить, и поэтому рабочие крали гвозди, проволоку медную и выносили это все на базар, где продавались разные старые вещи; такой базар назывался «толкучкой». По «толкучке» ходили переодетые полицейские, которые арестовывали продающих казенное имущество. Иногда устраивали прямо облаву: солдаты окружали «толкучку», а другие ходили от одного человека к другому и забирали, что им понравится.
Были случаи, когда мы оставались без власти. Тогда еще больше было грабежей и убийств. Я помню, как целый месяц менялись власти: то были большевики, то петлюровцы, то махновцы и другие.
В 1920 году все стали выезжать; мы тоже тогда распродали имущество и на свой счет выехали из России.
В 1917 году началась революция. Вперед все шло почти все своим порядком, но в конце октября пришли большевики и начали обстреливать Москву; это продолжалось 2 недели. Папа исчез без вести. Мама целые дни плакала, и сестра ее успокаивала; меня это очень все интересовало, хотя и было тяжело, что папы между нами нет. Я каждую минуту подбегала к окну, которое было завешено одеялами, и смотрела на улицу, где царил беспорядок; на улице я уже не была долго и потому не могла дождаться, когда все это кончилось.
Прошло несколько дней, и все как-то успокоилось. Папа вернулся домой. Вечером того же дня пришли красноармейцы делать обыск, нашли у нас три револьвера, и потому папу арестовали и посадили в Бутырку. Мама заболела и лежала два месяца, доктор говорил, что это от сильного потрясения. С помощью одного нашего знакомого папу выпустили из тюрьмы.
На улице ходили процессии народу с красными флагами и пели Интернационал. Хоронили погибших красноармейцев на Красной площади около Кремлевской стены. Летом мы поехали к крестной в Кусково и прожили у ней несколько дней. В это время недалеко, в какой-то деревне, убили комиссара, и потому всех мужчин, в том числе и папу, арестовали и повезли в Москву в вагоне. Мама перепугалась, и мы поехали за папой ранним поездом из Кускова. На другой день к нам пришел крестный и сказал, что жена комиссара осматривала всех мужчин и узнала в нашем папе убийцу, и папу будут завтра расстреливать. Но опять счастливый случай, эта дама еще раз перед расстрелом посмотрела на папу и сказала, что это не он.
Обыски были каждый день; то искали спирт, то оружие. На базарах и на улицах делали облавы. Папа ходил продавать ценные вещи на Сухаревку и на Земляной Вал.
Один раз мы долго ждали папу, а он все не шел; оказалось, что была облава, и его поймали, и опять бедный папа сидел. Не проходило месяца, чтобы папу не посадили в Вечека или в Бутырку. Нам советовали уехать в заграницу, но мы все надеялись, что придет какой-нибудь спаситель в лице Колчака или Деникина; но ни тот, ни другой не доходили до Москвы, и мы все только ждали да ждали.
